– Ох, – я мимолётно бросилась глазами в окно, будто кто-то там мог дать мне ответ. Хотелось, чтобы это стал внезапно вернувшийся Витя, – мы повздорили накануне. Характерный юноша. Ушёл и больше не возвращался, – я не смогла солгать.
У меня не было никакой информации о нём вот уже почти с неделю. Переживала ли я о ушедшем Вите? Конечно. Но нужно ли было мне, чтобы он заявился без найденной возможности вернуться домой? Вряд ли. Мне хотелось быть честной хотя бы перед самой собой. Я понимала, что виновата во всём случившимся, но он оставил больше вопросов и головной боли, чем само моё нахождение в прошлом.
– Дурной знак, – недобро прошептала Евдокия Ивановна, крепко сжимая обеденную ложку. Со столового прибора неловко капнуло рагу, это осталось совсем незамеченным задумавшейся старушкой.
Но надежда, что Витя вернётся, несмотря ни на что, пока оставалась крепка. Конечно, летящие дни, холодная еда, неприветливый скрипучий пол, который будто беседовал со мной, спасая от одиночества, говорили об обратном.
– Тася, есть одна просьба. Поможешь найти «Первую ГосТипографию»? – я резво привстала и начала ощупывать складки платья в поисках сорванного объявления. Моё оживление взбодрило собеседниц, и они с интересом прильнули поближе. – Боюсь, что могу ошибиться с адресом. Пожалуйста.
– Конечно-конечно, прямо сейчас? – Тася суетливо приподнялась со стула и очертила руками подол платья, поправляя мятую юбку.
Девушка звонко запела ту самую французскую песню, махом сложила посуду в высокую пирамиду и, забавно балансируя, понесла к залатанному корыту. Старушка подхватила мотив и звонко захлопала в такт песни Таси. Я неловко подпевала лишь отдельные слова, которые успела запомнить.
– Вы совсем не знаете этой чудесной песни? – удивлённо спросила Тася.
– К сожалению, нет, но мне очень нравится, как вы поёте.
Тася засияла от похвалы и пропела с более заметным выражением. Получилось не совсем складно, зато от души. Девушка взяла меня за руку и, продолжая песню, подняла из-за стола. Мы кружились в танце и по-детски хихикали, пока Евдокия Ивановна не подтолкнула нас к выходу.
Мы шли вдоль улицы, которая с каждым шагом наполнялась новыми лицами. Новыми лицами прошлого времени. Я смогла вдоволь насмотреться на прохожих. Люди продолжали называть себя крестьянами, выживавшими за счёт тяжёлой работы. Несмотря на скромность жития, народ улыбался и со свистом чистил ботинки, убирал большие дворы и даже навоз с центральных дорог. Я поняла, что Тася не принадлежала к дворянству, но и далеко не была обедневшей. Она была выходцем из семей купцов и ремесленников, что позволяло ей зарабатывать на жизнь менее грязным способом.
У выкрашенной краской вывески Тася остановилась и совершенно твёрдо указала пальцем на двухстворчатую дверь ГосТипографии.
– Милая, мы пришли. Очень славная работа, – девушка слабо улыбнулась и вернула моё объявление. Её грустные глаза, которые она старалась спрятать за плоской улыбкой, блестели некоторой завистью.
– Почему ты загрустилась? – я надвинула брови и взглянула на вывеску. Кажется, Тася очень хотела поработать на настоящем производстве, почувствовать свободу, но этому никогда не суждено было случиться.
– Я не могу творить всё, что вздумается как Вы, – Тася прижала корзинку к груди и отвернулась от меня, точно её застали врасплох.
Девушка поведала о том, что скоро выйдет замуж и ей нельзя работать. Она не имеет никакого образования и будущего мужа лично не видела. Брак нужен для того, чтобы наладить финансовое положение её семьи. От услышанного мне стало неуютно, и я повела плечами. Хотелось приободрить Тасю, и я взяла в руки её ладони. Они оказались тёплыми и шершавыми как у без конца работающей женщины, но никак не у молодой девушки. Я понимала, что безумные идеи сбежать или отказаться от брака были лишь фантазийными и к реалиям прошлого не имели никакого отношения. У девушки и правда не было выбора.
– Отправляйтесь же к своей мечте, а я зайду на местную ярмарку. Если закончите раньше, никуда не уходите! Я Вас проведу.
Так забавно, что она работу в типографии называла мечтой. Возражать было бы некрасиво, ведь для неё это так и осталось неосуществимой целью.
Внутри типография была похожа на старенькую мамину контору: запах печатной краски точно так же отдавал горьким прикусом во рту. Революция не тронула многие здания Ленинграда, оставив их в первозданном виде. Рука большевиков не решилась до конца разрушить целую эпоху русской истории. Я подошла к женщине в строгих очках в толстой оправе и почувствовала аромат сладковатых духов. Он мешался с запахом горечи и, казалось, душил ещё больше. Женщина оглядела меня с головы до ног и удивлённо вздёрнула брови. На миг показалось, что она не станет даже слушать, с чем я пришла. По сравнению со здешними трудящимися я выглядела несуразно, но женщина молча встала и пошла по коридору. Я собрала все смешки девушек, которые работали в небольших пресных комнатушках, и неоднозначные взгляды мужчин, которые улыбались, но выражение их лиц говорило больше о жалости. Я не успела опомниться, как женщина постучала и равнодушно втолкнула меня вовнутрь кабинета без какого-либо опознавательного номера. В кресле сидел пожилой мужчина, которого, согласно табличке на столе, звали Дмитрий Юрьевич Вольгран. Он неторопливо перекладывал бумаги с места на место, совсем не поднимая своего взора.