Лестница типографии вызывала лёгкое волнение. У входа выстаивала та молчаливая женщина. Она также была неприветлива, как и в нашу первую встречу. Вновь череда бледных кабинетов, заинтересованных и бесстыдных взглядов, и мне предстала потёртая дверь в тесную комнату. Шаг и дверь громко захлопнулась за спиной. Я досадно покривилась. В полупустом кабинете всё было как на ладони: множество стопок ровно сложенной бумаги, лежащих на надтреснутом столе, неработающая печатная машинка, но довольно удобный стул, который, несмотря на отталкивающий вид, приятно обнимал спину. Я заметила небольшой обрывок листка на одной из стопок бумаг. Это было поручение. Улыбка, полная рабочего настроя, сменилась недовольством. С самого детства мне не разрешали лодырничать, я была учена труду, и отдых был приятным лишь тогда, когда работа была выполнена больше положенного плана. В училище я могла рисовать до поздней ночи, чтобы с утра начать всё по-новой. Порученные обязанности совсем не относились к делам типографии. Всякий раз, когда звонил звонок, я должна была исполнить пожелание звонящего: будь то кружка кипятка или найти в огромном архиве одну паршивую бумажку. После пары десятков звонков стало понятно, почему эта должность досталась таким лёгким уговором. Казалось, что я слышала, как Дмитрий Юрьевич сидел в своём кабинете и хохотал с моего суетливого прислуживания.
Мне приходилось вчитываться в каждый отпечатанный лист прежде, чем отнести к кричащему корректору. Одна новость заставила меня застыть и перечитывать содержание короткого текста снова и снова. Известие с местной полиции: «У Невы найден труп мужчины. Подозрение на шпионаж и попытки использования самодельной взрывной установки». Описание погибшего уж до ужаса было схоже с описанием Вити. Узкий нос, тонкие губы, родинка под левым глазом, рубашка в клетку и потёртые штаны. У Дунковых всегда было не много денег. Всё уходило на мастерскую дяди Жени. Он уверял, что скоро старый подвал их закормит, но этого так и не случилось. Когда Витя вырос, он часто носил одежду отца, чтобы не тратить лишние деньги.
– Что же ты натворил, бестолковый! – я вскочила с места и побежала к выходу, надеясь застать полиционеров за работой.
За руку меня схватил Дмитрий Юрьевич и несильно дёрнул. Пришлось послушаться и остановиться. Тяжело вздымающаяся грудь выдавала моё желание сбежать с рабочего места, что явно не понравилось начальству.
– Марлена, куда Вы спешите средь рабочего дня? Бег по коридорам не входит в Ваши обязанности, – я не вовремя попалась на глаза Дмитрию Юрьевичу. Пожилой мужчина перехватил меня подмышку и увёл в сторону.
– Уж простите, для меня это животрепещущая тема. В стране назревает гос. переворот! – я потрясла бумажкой перед лицом Дмитрия Юрьевича. – Вдруг упустим что-нибудь важного.
Я заметила в глазах мужчины растущее раздражение, он развернул меня обратно к кабинету.
– Я повторяю ещё раз – это не входит в Ваши обязанности. Возвращайтесь на рабочее место и займитесь делом. Не заставляйте меня прибегать к крайним мерам. Служители типографии меня любят и уважают, а Вы ноги вытираете о моё слово!
Я около часа работала с открытой дверью, пока периодически мимо проходил Дмитрий Юрьевич и одобрительно кивал головой. Усидеть было невозможно. Я представляла холодного Витю, в мутных глазах которого отражение моей полной беспомощности. «Я же никогда не смогу вернуться домой».
Тот день подошёл к концу. В мой кабинет зашёл Дмитрий Юрьевич и положил на край стола небольшой свёрток.
– Ваше. На обеды хватит. Работаете неплохо, Марлена, но впредь без Ваших выходок. Я стерпел самодурство у себя в кабинете и этот порыв самодеятельности, но в следующий раз ищите новых дураков, которые возьмут Вас на работу, – мужчина пальцем пододвинул конверт.
Я присела на порог типографии и крепко задумалась. «Ведь вероятность совпадения, что убили именно Витю, всё же довольно мала». Любопытства ради я решила прогуляться вдоль Невы, чтобы рассмотреть свой Ленинград. Фабрики и заводы только наклёвывались и ещё не портили вид ажурного города. Казалось, что всё осталось таким же, совсем нетронутым временным разрывом. Народа так же много, но они были будто другими, душными, чужими, несвободными. То ли дело ленинградцы, нарумяненные от жара металл-заводов и оживляющие этот пышный ненастоящий город. Никакой искренности, лишь только парад, фонари и волнение Невы, которая никогда не спала.