И вдруг я заметила продолжающих своё дело полицейских. Они лениво расхаживали вокруг места преступления и казалось, что работа не двигается уже несколько часов подряд. Я подошла к одному из жандармов, который стоял без дела, и осторожно окликнула его.
– Уважаемый Господин, я могу узнать, что случилось? Это для газеты. Я работаю в типографии. Журналистом! – я кивнула в сторону сказанного здания, чтобы не показаться обычным зевакой, которого стоит гнать с места преступления.
– Верится с трудом, – мужчина активно жевал, это стало заметно не сразу.
От него пахнуло некоторой неопрятностью и вареной курицей. Всем своим жующим видом полицейский давал понять, что я подошла не вовремя и отвлекаю его от ужина. Мои старания давить всем своим заинтересованным присутствием ещё больше раздражали жандарма. Я решительно достала заветный листок и с самым додельным видом, которым, по моему мнению, мог обладать журналист, показала его противно жующему мужчине. Он в свою очередь рассмеялся и смял полицейское обращение в типографию, наигранно вытирая глаза от слёз.
– Вы совсем меня за дурного держите? Я знаю, что это, – мужчина развернул мятый лист бумаги и махнул прям перед моим растерянным лицом, – даётся далеко не журналисту. Когда пыль архивную стряхнёте с себя, тогда уж и приходите. Жаль, что этот померший чудак уже этого не увидит, хотя ему и сейчас смотреть не на что. Не смешите мёртвый рот, – полицейский раскатисто рассмеялся, довольный своим глупым каламбуром. Он продолжал жевать и оглядываться по сторонам, чтобы этот гениальный стыд услышал кто-нибудь ещё.
– Уберите с подбородка жир, господин полицейский. Надеюсь, к следующему разу Вас повысят с жующего падальщика хотя бы до собаки-ищейки. Всего доброго, – я вложила в руку мужчине мятый комок бумаги и крепко её пожала. Его лицо моментально вытянулось, а с губ неловко упал кусочек дурно пахнущей курицы.
Я шла вдоль каменной набережной и манерно высказывала ночной пустоте всё, что думаю об этом нахале. Неожиданно меня перебил тяжёлый грохот. Завелась старенькая полицейская машина. Похоже, что работа была окончена, а несчастного, который пролежал весь день на берегу Невы, повезли в последний путь. Я невольно оглянулась и смогла всмотреться в отошедшего человека. Меня охватил панический ужас. «Нет! Этого не может быть. Это злой сон!» – я отшатнулась, закрывая руками глаза. Губы дрожали в беспомощной мольбе о том, чтобы увиденное оказалось нечистой ложью. В сумраке я с трудом, но точно опознала неживого. Ко всему горю почившим оказался Дядя Женя, отец Вити. Синяя клетчатая рубашка, старые потёртые штаны, в которых он часто работал в подвале. А самое главное – родинка под левым глазом, которую я никогда у него не замечала. Наверное, его попытались ограбить, но просчитались с напором. Слёзы больно забили по щекам. Чувство страха приклеило ноги к набережной брусчатке. Казалось, что я застыну безмолвной статуей и останусь здесь навсегда пополнять горькую Неву. А ведь спасение было так близко. Если бы я только знала, что всё закончится именно так. Я горько смотрела вслед уезжающей полицейской машине. Тусклый свет от фар скоро растворился в тёмной дали. Следовало возвращаться в поместье, чтобы самой не стать жертвой какого-нибудь неопытного карманщика, хоть и благородные развалины не обещали надёжности. Я была подавлена. В голове было пусто, но эта пустота была тяжелее всякой мысли.
– Ни за что не поверю, что в позднее время Вы разгуливаете одна, – из-за бугра лениво выступил Аугуст. Он с интересом вглядываясь в мою дрожащую фигуру.
– Мне не до шуток, стихоплёт, – я обогнула писателя и ускорила шаг. Меньше всего мне хотелось оказаться в его компании.
– Стихоплёт… так некрасиво, – мужчина, не раздумывая, пошёл за мной. Эхо стучащих мужских каблуков дразнило пустую набережную, а за одно било и по моим ушам. – Я и не думал шутить. Время позднее, а Вы совершенно одна. Как хотите, но я Вас проведу. Боюсь, не стоит дамам расхаживать в ночи, ещё и с таким приятным конвертом, – мужчина шутливо пальцем поддел зарплатный свёрток.
– Откуда Вы знаете, что может быть в этом конверте? – я спросила без особого интереса и не ждала никакого точного ответа. – Может мне стоит бояться именно Вас, раз Вы так удобно появились в позднее время?
Писатель неоднозначно усмехнулся и закурил папиросу. Наступило молчание, которое перебивал лишь шипящий шёпот листьев. Мужчина не сразу, но обратил внимание на тихие всхлипы. Он остановил меня и бесцеремонно заглянул в лицо, освещённое светом только что зажжённого фонарщиком столба.