С каждым днём рядом с писателем становилось всё невыносимее. Я терялась в его присутствие, ощущая противоречивые друг другу эмоции.
– А почём любопытствуете? Вы возлюбили, Марлена? – мужчина уже не смотрел на меня, точно он был далёк от нашего разговора. Холодный оттенок его голоса привёл меня в чувства.
– Может и возлюбила. Но боюсь нам обоим это не к месту, – хотелось уйти, перестать видеть эти чёрные глаза напротив. Я задержалась у окна и бесцельно взглядом гонялась за каждой мелочью, что мелькала за стеклом.
– Девственно мило. Попрошу принять к Вашему сведению, об этом в высшем свете не принято говорить так открыто. Учитесь быть скромной и бесстрастно флиртующей. Боле советов от меня не ждите, – Аугуст выглядел сдержано. Его глаза держались за мою спину, заставляя неловко вздрагивать.
– Оставьте Ваши советы себе или кому побеспомощнее. Когда я смогу навестить старика? – я сменила курс разговора, жалея, что посмела коснуться столь личной трепещущей мысли.
– Завтра же, не мучьтесь.
Время, которое я провела здесь, стало искажать понимание дома. Конечно, дом там, где родители, школьные друзья, плеер с наушниками и громкими песнями, новые кассеты и обложки журналов, где только «свои» люди. Но узкие неудобные платья с длинными юбками, жирное молоко, остающееся на губах, стихи, написанные Аугустом, ужасное кофе Лидии Леонтьевны, сады Андрея Родионовича… Что теперь дом?
Аугуст оставил наш странный разговор и унёс всё внимание за стол. Я чувствовала чудный аромат новой бумаги, который позже затянул папиросный запах. Сон не приходил как бы я себя не убаюкивала. Писатель сидел с зажженной керосиновой лампой и нерасторопно писал. Ручка царапалась о лист, но не оставляла за собой клякс. Свет был настолько тусклый, что я удивлялась, как он может что-либо разглядеть.
– Скоро закончите? Мне мешаете, да и сами не спали сутки, – я шептала, чтобы не развеять дымку ещё не пришедшего сна.
– Посчитайте на французском, мне порой помогает, – коротко ответил Аугуст и вновь припал к листу. Работа явно шла тяжело. Мужчина зачеркнул целый абзац и яростно скомкал бумагу в плотный шар. Откинувшись на спинку стула, Аугуст нервозно качал ручку между пальцев, пока та брызгалась в разные стороны.
– Не спится, – я повернулась на другой бок и сожмурилась от громкого скрипа кровати.
– Думайте о прекрасном. О завтрашней работе, к примеру, – Аугуст вернулся к письму и больше не отвлекался на то, как я ворочаюсь.
Поверхностный сон скоро отступил. Солнце светило так ярко, что резало глаза. Я была заботливо укрыта вязаным пледом. Писатель дремал, закинув ноги на стол. Он еле слышно сопел и постоянно хмурился оттого, что сон был неглубоким. Керосиновая лампа уже не горела и чуть тлела лёгким дымком, а на столе лежала добрая стопка работ, выжатых за ночь. Я осторожно подошла к Аугусту и, поддавшись нежному порыву, накинула на его плечи свой плед. Один неловкий шаг пропустил тихий скрип половиц, который, казалось, был слышен только мне, но раздалось басистое бормотание.
– Марлена?
Остановившись на месте, я молчала в надежде, что мужчина вновь погрузится в сон.
– Почему бродите? – Аугуст не говорил шёпотом, делая вид, что будто совсем не спал.
– Уже позднее утро, – однако я продолжала говорить тихо. – Давайте меняться: я поработаю.
Писатель послушался. Он, пошатнувшись, упал в кровать и закрыл глаза рукой, чтобы не мешало яркое солнце. Аугуст лежал неподвижно, а его грудь ровно двигалась от мерного дыхания. Удобное и тёплое место сделали своё дело, и очень скоро послышалось лёгкое сопение.
Сидеть без дела было нельзя, и я решила прочитать то, что было написано Аугустом за ночь. Первым же листом оказалось небольшое складное стихотворение:
«Марш ночи чеканит громко,
Звук борьбы почти затих.
Мушка сердце щемит больно –
Пистон из цветенья облепих.
Девушка краёв чужого
Смотрит злобно на меня.
Не обижу я чумного,
Вы по сердцу мне мила.
Пусть стоим по разным бóкам,
Целитесь Вы мне в глаза,
Больше не вернуся я к истокам,
Ради Вас я поменяю полюса».