– Таете, а дерётесь. Невыносимая, – прошептал писатель, каждым выдохнутым словом делая выстрел точно в голову.
Я натужно прокашлялась и упёрлась руками в грудь мужчины.
– Сейчас же остановитесь и не делайте мне одолжений, – просьба сорвалась с губ тихим хрипом.
Немой протест был не по нраву писателю, но я не хотела показывать перед ним своей слабости. Он мечтал видеть, как я поддаюсь исступлению. Аугуст медленно опустил взгляд на мои руки, дающие отпор, и хмыкнул. Он знал, как изобличить моё бессилие перед влечением. Мужские пальцы внимательно пробирались под дамскую ткань и не встречали никакого сопротивления. Его руки остановились в самом чувствительном месте, и я тут же свела колени.
– Здесь заканчивается Ваша смелость, странная Марлена? – Аугуст ужалил меня своим дыханием прямо в губы, но позволял себе их коснуться. Не время.
– Аугуст... – моё тело ответило лёгкой дрожью предвкушения, которую скрыть было невыносимо тяжело.
Мужчина, услышав своё имя, зажмурил глаза и подался вперёд, но медлил, боялся сорваться. Я нашла то место, в которое молния уж точно ударит дважды, и это будет приятно.
– Здесь заканчивается Ваша смелость? – я ядовито зашептала, легко касаясь мягкой кожи писателя. – Ау-густ.
Мужчина шевелил губами, будто пытался распробовать мои слова на вкус. Последнее, что я смогла трезво ощутить – Аугуст надвинулся вперёд, снимая все маски притворной выдержки. Поцелуй был до отчаяния жадный, сочный. Наши языки словно пламя сплетались в единое целое. Вкус, который оставался после, нельзя описать ничем. Аугуст своим телом уложил меня на стол. Лопатки больно вжались в деревянную доску, но эта боль была самой сладкой и такой нужной. Мятые губы сопротивлялись друг другу, боролись за власть, но всё было до жути гармонично. Этот поцелуй – то, из-за чего бы я возвращалась в прошлое снова и снова. Аугуст едва отстранился и припал своим лбом к моему.
– К чертям всё.
Ночь была долгой. Я забыла про приличие и нравы, о которых мне неустанно твердили родители. Аугуст не торопился, ему нравилось смотреть на меня, нравилось наблюдать за сменой эмоций и тщательно выбирать каждый свой следующий шаг. С моих губ соскользали кроткие вздохи, каждый из которых был пойман писательским ухом. Я была словно марионеткой в его руках. Перед ним было само искусство, которое не опишется ни одним словом, не нарисуется ни одной краской, не перескажется ни одним писателем. Тот трепет, который Аугуст дарил мне, неизбалованной чутким вниманием мужчины, был самой мягкой периной, застелившей твёрдый деревянный стол. Он ждал, когда я буду готова. Готова открыться новому и познать любовь такой, какую её познаёт всякая любимая женщина.
Я коснулась лица Аугуста, на что тот уткнулся носом в мою ладонь. Небольшая щетина щекотала и покалывала руку. На контрасте всех новых для меня ощущений, которые чувствовало моё тело, это было довольно приятно. Его лицо было сосредоточенным, задумчивым. Его замыленный взор хищно кидался по всему моему телу, пытаясь напитаться им. Я не чувствовала ничего: ни страха, ни стыда, ни сомнений, только желание. Будто бы всё на своих местах. Будто бы тысячи раз мы тонули друг в друге, не боясь захлебнуться. Аугуст читал во мне всю невинную похоть, от чего уголки его губ дрожали в улыбке. Хотелось, чтобы каждый миг завязался в петлю времени и повторялся снова. Он брал от этой ночи всё, что ему хотелось так давно, что ему снилось во снах, о которых никому не расскажешь.
Хотелось больше, ниже, непристойней. Каждое уверенное касание, сделанное Аугустом, что-то ломало внутри меня. Я потянула его за галстук ближе, точно за поводок, чем вызвала тихие смешки писателя. Я дёргала пуговицы мужской рубашки, пока мои влажные пальцы непослушно соскальзывали мимо будто слепые.
– Не получается, – я слегка потянула рубашку в разные стороны и послышался лёгкий треск.
– Марлеся, постойте! – Аугуст поймал мои руки. – Оказывается, Вы очень нетерпеливы. Леди не должна быть такой.
Мужчина самостоятельно расстегнул рубашку и сбросил на пол словно лишнюю тряпку. Мои взору предстало крепкое мужское тело Аугуста. Я провела по нём пальцем и заметила на торсе мелкие мурашки. Писатель завёл руки мне за спину и расстегнул единственную пуговичку, на котором держалось моё платье. Не сдержавшись на покатых плечах, ткань сползла по коже и остановилась на груди, скрывая самое сокровенное.