– И почему же я узнаю об этом только сейчас? – я тяжело дышала и срывала взгляды на Тасю, которая в бреду шептала молитвы и имя Андрея.
– Это именно то, что не должно было Вас тронуть, – Аугуст сделал робкий шаг навстречу и протянул ко мне руку.
– Скажите. Нет. Поклянитесь, что Тася останется жива. Её не казнят? – я искала успокоение на тот момент в глупых, но таких нужных словах.
– Марлена, – Аугуст поглаживал мои щёки, целуя в спутанные крученые волосы. – Мы с Вами не в пятнадцатом веке. Клянусь собственной честью, Тася останется цела и невредима. Правда, будет ли она этому рада...
Такой позор для замужней женщины делить себя с чужим мужчиной. Всем безразлично, была ли любовь в тайной связи, или девушка искала выгоду, важно то, что она посмела пойти на блуд, а не заниматься служением своему мужу, которому дала клятву, стоя под оком Бога. Юрский сделал то, что хотел – снял оковы брака, но как... Это тяжёлый, громкий и долгий развод, которые редко проходили в начале двадцатого века. Для девушки это считалось стыдом, когда мужчина разводился с ней. И нет сути по чьей инициативе и какой причине.
Тася погрузилась в глубокую тоску. Не знаю, жалела ли она о своей «порочной» связи или нет. Девушка закрылась, ни с кем не разговаривала, противилась сама себя. Я поддерживала Тасю как получалось, но она лишь молча принимала помощь и долго плакала в моих ногах. Стихи Юрского перестали читаться в красно-стенном кабаке, а в его доме погас свет на очень долгие годы. Кустовые розы, которым требовался ежедневный уход, завяли сразу после того как с особняка выехали все его обитатели, и оно опустело. Лидия Леонтьевна стала работать на Аугуста, который не смог оставить женщину без крова и работы. Она ходила во всём чёрном и всякий раз читала газеты с носовым дамским платком, утирая слёзы. Писатель ругал женщину за сентиментальную манеру, но она была уверена, что Юрского больше нет в живых.
Наступило Рождество. Встречать новый год с таким ужасным концом прошлого никому не хотелось. Чтобы поднять Аугусту настроение, я купила ель ростком выше меня на пару голов. Мужчине ничего больше не оставалось, как распорядиться донести её к типографии и поставить на самом видном месте. Я сложила из бумаги пару птичек, которым в моём далёком детстве научили соседские ребята, и усадила каждую на ветку.
Я с теплотой вспоминала Новый год, который встречала с родителями. Многие всё ещё редко пользовались телефонами и отдавали предпочтение бумажным открыткам. Первым делом папа всегда давал мне поручение разобрать все письма и зачитать каждое поздравление. Мне это никогда не нравилось, всегда хотелось поскорее убежать к друзьям, но теперь бы я отдала всё, чтобы вновь вернуться в то время. «Как там мама с папой? Наверное, ни одной открытки без меня не открыли…»
– Тоскуете по родне? – обеспокоено спросил Аугуст.
– Да. Оказывается, столько приятностей нёс праздник, который все встречают каждый год. А я обратила на это внимание слишком поздно.
Писатель, чтобы разогнать тоску, принёс целую коробку стеклянных ёлочных игрушек, выдутых в самых разных стекольных мира.
– А вы украшаете ель игрушками? Это я привёз с Индии, а этот мне подарила одна французская бабушка, которой я помог донести тыкву. В Париже кормят чудесными тыквенными супами. А этот бесформенный шар на самом деле наша Нева. Чудесно, неправда ли? – рассказывал о каждой фигурке Аугуст и помогал вещать их на высокие ветки, до которых мне было не достать.
Тася, сидевшая чуть поодаль, вяло вглядывалась в стеклянные ёлочные шары и кривилась от своего отражения. Она одновременно смотрела ни на кого и на всех. Девушка пустым взглядом обводила обстановку и будто бы не понимала, к чему вся суета. Лидия Леонтьевна запекала фирменную индюшку, которую сторговала у скупого мясника. Стол был скромен, но не беден. Пахло хвойным соком срубленного дерева, натёртой фарфоровой посудой и жирным мясом, от которого было невозможно отмыть руки. После небольшого праздничного ужина Тася сразу же поспешила уйти домой. Мы тихо беседовали и мечтательно ставили цели на грядущий год. В дверь без стука вошла узнанная всеми женщина-почтарь, которая будто бы жила в типографии и не вылезала из своей душной коморки. Она протянула треугольный бумажный свёрток, похожий на фронтовой конверт.