– Аугуст Юсупович, Вам письмо, – она прищурилась, чтобы убедиться в том, что не ошиблась с получателем, и поправила свои очки.
Аугуст махом выхватил с её рук конверт. Он разорвал марку и впечатался взглядом в разлинеенный лист. Адресантом явился Андрей Юрский:
«Дорогой друг, мне очень жаль, что я ввязал тебя в дурное дело. Густи, прошу, прости меня. Я сейчас в пустом поле далеко от Петербурга, здесь очень спокойно. Я каждый день думаю о вас, и о моей Тасе. Из одного кошмара я утопил её в другом. Не ищу себе прощения и ненавижу себя. Каждый день мне снятся её слёзы, я просыпаюсь и рыдаю сам. Мне незачем больше жить, всё стало бесцветным, прозрачным и бессмысленным. Я глупец, друг мой, который готов броситься в огонь за девушку, которую знал меньше месяца. И правда же погорел. Более нечего ожидать от меня. Это любовь или я просто сошёл с ума? Не жду ответа, Густи. Живи счастливо, обо мне не беспокойся. Целуй руки Марлене. Присмотри за Таськой. Прошу. Ей сейчас особенно тяжело. Всегда ваш Андрей».
Руки Аугуста ходили ходуном, когда он вновь и вновь вчитывался в дрожащий почерк своего товарища, мажущий мимо строк. Я видела, как в уголках его глаз собираются слёзы, которые он с трудом смог сдержать. Мужчина закурил сигарету и потянул её так, что закашлялся до хрипоты голоса.
– Аугуст, – я гладила обезумевшие мужские руки. – То, что кажется концом, станет новым началом. Пока мы вместе – ничего не нужно бояться.
– Марлена, останьтесь со мной. Я всё отдам, отпишу душу любому нечистому, лишь бы время Вас не забрало. Позвольте мне быть с Вами. Просите, что хотите. Собственной плотью выстелю дорогу, но не отпущу, – Аугуст говорил торопливо, будто бы он мог передумать или боялся, что передумаю я. Он прижал мою ладонь к своему сердцу.
– Аугуст. Это неправильно, – мужчина, казалось, перестал дышать, а его руки сжались так крепко, как будто я могла испариться в тот же миг. – Я буду с Вами. Я останусь. Мне страшно, но мы справимся, правда? – эти слова утешения скорее были адресованы мне же самой.
– Марлена, ничего не бойтесь. Я лишь Ваш. Вы можете на меня опереться, я готов выстоять столько, сколько будет нужно. Пока мы вместе – ничего не нужно бояться!
Аугуст порывом кинулся ко мне, сжимая в объятиях. Так не обнимают того, кого не ценят, так не обнимаю того, кто не дорог. Его руки прижимали к себе так лихорадочно, так безжалостно, что расстояние между нами стало ничтожно мало. Мне перестало хватать амплитуды для вдоха, но я не посмела отстраниться. Я жалась так близко, как желал этого мужчина. То отчаяние, которое вложил в объятия Аугуст, выворачивало душу наизнанку. Я не позволила бы себе ответить отказом.
Страшнее было за Тасю, которая умирала на глазах каждый божий день. От молодой девушки ничего не осталась. Она растворилась в пучине рыданий и кошмара, который ей за слишком честную жизнь преподнесла судьба. Тася поседела, лицо её стало морщинистым и серым, а глаза, опухшие от слёз, растеряли все свои в прошлом пышные ресницы.
Время никогда не стоит на месте. Время – то, что не станет щадить тебя даже если будешь зарыт в земле. Оно поможет тебе убаюкаться и разложиться, чтобы никто больше о тебе не вспомнил. Время заберёт всю грусть и тоску, и уже всякий проходящий мимо прохудившегося креста ухмыльнётся твоей беспомощности. Безжалостное Время позволило Бурскому женился во второй раз на девушке младше Таси, и Оно же помогло забыть всем о позоре бедной изменщицы. Лишь изредка мужики, пьющие на улицах пиво, могли тыкнуть в неё пальцем и высказать неприятное слово или позвать за угол.
Вскоре скончалась мама Таси, Евдокия Ивановна. Время любит забирать самое ценное, что у нас когда-либо было, есть и будет. Для девушки же это стало сокрушительным ударом. Тасю часто рвало, она жаловалась на головокружение и общее недомогание. Аугуст, как и завещал Андрей, заботился о Тасе. Он вызвал в очередной раз врача, чтобы тот осмотрел горе-девушку.
– Милочка, в Вашем положении так нервничать ни в коем случае нельзя. Вас поэтому и штормит столь сильно. Нервы-то, нервы!
– Простите, в каком положении? – я растерянно взглянула на Тасю, которая лежала безо всяких эмоций, смотря в потолок.
– Дитя носит ваша наимилейшая барышня, – доктор складывал все свои инструменты в чемоданчик, видимо торопясь к другому болевшему.