Палец Вити задрожал у курка. Сквозь дрожащие ресницы я успела разглядела размытый силуэт Аугуста. Раздался выстрел. Всё произошло стремительно быстро: в панике я закрыла веки, а когда через мгновение открыла – Аугуст стекал на пол, хватаясь за мою одежду, чтобы удержать равновесие. Из глаз брызнули слёзы, я упала к мужчине. Свинцовая пуля вошла в плечо и осталась под кожей.
– Ты ещё вспомнишь обо мне и проронишь не одну слезу. Пусть Яковский горит в аду, пока ты корчишься от боли на его могиле.
В желании схватить Витю за грудки, я сделала выпад в сторону парня, но не успела. Он подвёл револьвер прямо к губам и прикусил дуло.
– Витя, не делай этого! – я решительно потянулась к парню, превозмогая всякий страх стать следующей целью шальной пули и глупого стрелка.
Но раздался третий и последний выстрел. Парень рухнул замертво. Я попятилась прочь от тела, которое искажало блаженное выражение лица. Окружающая меня обстановка будто бы погрузилась в взмученную воду. Я не слышала ничего, кроме собственных жалких всхлипов, которые эхом гремели от зала к залу. Увиденный ужас точно вытряхнул меня из реальности. Казалось, моим телом управлял другой, а я была лишь сторонним наблюдателем за всем безобразием. Я посмотрела на свои кровавые руки и завыла диким рёвом. Ползком я тянулась к Аугусту, пока тот растекался на мраморном полу. Его белоснежная рубашка расцвела огромным пионом кровавого пятна. Ткань прилипла к ключице, обводя контуры отяжелевшего тела. Аугуст глотал булькающую слюну, чтобы та постыдно не потекла по подбородку. Боль была настолько сильной, что Аугуст дрожал, но лицо его оставалось спокойным. Мой плач походил на вой. Было чувство, что вместе с ним умирала и я. Мой дух выходил вслед за духом Аугуста и оставлял совершенно пустое тело, которое склонялось над еле дышащим мужчиной. «За что мне это?» Витя лежал мёртвым грузом и не подавал признаков жизни. Он как трус сбежал от всего того, что натворил и оставил меня в очередной раз одну. Абсолютно одну, забрав то породнившееся, что у меня появилось.
Мёртвая тишина. Я не слышала ни раздражающих гудков знакомых мне полиционеров, ни топота гвардейских сапог. Не ощущала грубых рук, которые оттащили меня от Аугуста и выкрутили предплечья. Меня хлестали по щекам, трясли плечи, но я не чувствовала боли. Я была пуста как бренное тело, которые могло жить лишь по той причине, что есть, спит и пьёт. «Может, это я мертва?» Мне было плевать, что кричали полицейские, что толкали в спину, что содрали все украшения, в конце концов, что я осталась жива. Шёпот местных забирался прямо под кожу затылка и звучал уже не извне, а в моей голове. «Виновата, виновата, виновата».
Слух вернулся ко мне в госпитале. Вокруг не было никого, а на небрежно застеленной кровати стояла железная миска. Это был военный госпиталь, куда справляли преступников и негодных военных, ожидающих тяжелейший трибунал. На тумбочке стоял пустой стакан, на котором были отпечатки чужих пальцев. К горлу подкатила тошнота, но не от вонючей каши и грязного стакана, а от воспоминаний, которые вновь свалились на мою голову. За стенной раздались неуверенные шаги, решётчатая дверь приоткрылась и показался Вольгран. Я словно сумасшедшая забилась в кровати, но почувствовала издирающее запястья сопротивление. Мои руки были закованы в цепи, бьющиеся о железные прутья кровати.
– Тише, тише, – мужчина выставил руку вперёд, чтобы остановить моё дальнейшее движение. – Расскажи мне, что произошло на самом деле. Если есть в чём признаться, то у меня с собой лист и…
– Где Аугуст? – я и думать не хотела о том, что говорил Дмитрий Юрьевич. Мне нужно было лишь знать, жив ли Аугуст.
– Трудно сказать, где Аугуст. Не с нами, – Вольгран стоял поодаль и не решался подходить ближе.
– Я не убийца, я...
– Марлена, ты должна мне рассказать правду. Только так я смогу тебе помочь, – несмотря на высказанное намерение, Дмитрий Юрьевич раздражённо цедил каждое слово.
Стало ясно, что Вольгран сюда пришёл не спроста. У него явно не было большого желания мне помогать, но он жаждал справедливости.
– Это всё тот парень! Парень, который сам убился, который лежал рядом! Я бы никогда не смогла поднять оружия, – мой сбивчивый рассказ не впечатлил пожилого мужчину. Он, подняв руку вверх, вновь остановил меня. И я умолкла.
За мной почти не ухаживали, но Вольгран старался чаще приносить более сносную еду. Он не всегда заходил ко мне лично, но пышнотелые медсёстры часто передавали о его визите. Я сходила с ума от того, что была в одиночестве. Мне не с кем было поговорить, мне некому было излиться о том, что я безвинна.