Пассивным усилием Вольграна я была освобождена из-под стражи прямо в зале суда. За неимением доказательств, которые бы указывали на мою причастность, была выдвинута принята версия о неравной дуэли с погибшим подозреваемым. Дело статуса «мгновенный суд» – с преступником, который сам приговорил себя к высшей степени наказания. Заседание немедля закрылось, а меня вытолкали из зала суда прямиком к запасному выходу, где я и встретилась с Вольграном, курящим около подтёршейся таблички «не курить».
– Спасибо, что посодействовали. Без вашей помощи меня бы осудили. Я знаю, как закрываются такие дела, – я говорила тихо и невнятно, боясь резкости со стороны Дмитрия Юрьевича. Чувство вины поглощало меня. Чаще прежнего терзала мысль, что лучше получить по заслугам и сидеть как животное за решёткой, чем жить как человек, на чьих руках кровь разбитых судеб.
– Не благодари меня за то, что справедливость была на твоей стороне. Заставляешь меня сомневаться в честности решения уважаемого мной суда. Я поступил так, как бы этого хотел Аугуст, – Вольгран холодно посмотрел на меня и увёл взгляд, который устремился вдаль заснеженных улиц и тусклых фонарей.
– Аугуст… он жив? Скажите мне правду, – горло зацарапали собственные слова, отчего я прижала ладонь к горлу, сдерживая ком слёз.
– Жив, но не думаю, что надолго, – безэмоционально ответил мужчина и затушил сигарету прямо о табличку. Вольгран не стал подбирать выражений. Он натянул на руку кожаную перчатку и, нахохлившись от холода, прошёл мимо будто бы меня и не стояло рядом.
– Что вы имеете в виду? – пришлось ускорить шаг, чтобы нагнать мужчину.
– Пуля прошла почти на вылет, задела вену. Аугуст потерял очень много крови. Сделали всё, что смогли. Я готовлюсь к худшему, – Дмитрий Юрьевич с неохотой пожал моё плечо и продолжил свой путь. Нет, это не было сочувствием, он скорее настаивал на том, чтобы я больше не следовала за ним.
Я смотрела как отдаляется силуэт мужчины, скрываясь за морозным туманом. Я схватилась за волосы и закричала во всю силу. Мне хотелось сделать себе так больно, как больно было Аугусту. Самый страшный убийца тот, кто даже не касается жертвы. Это я.
Следующим днём я смогла добиться от Вольграна адреса госпиталя, где проходил своё лечение Аугуст. Дело было за завтраком: Дмитрий Юрьевич приехал выпить чашечку кофе и побеседовать с Лидией Леонтьевной, которая всегда могла утешить и подобрать нужные для человека слова. Женщина же пищащим голосом умоляла позволить мне увидеть Аугуста, дать возможность попросить прощения, справиться о его здоровье.
– Девочка не ест, не пьёт, – причитала Лидия Леонтьевна. – Не губи её душу, дай отпустить.
Пожилой мужчина не выдержал назойливости женщины и на салфетке оставил адрес нужного мне госпиталя. Почерк был раздражённый, размашистый, перьевая ручка в некоторых местах прорвала салфетку так, что написанное разобрать было труднее. «Не хочет меня видеть», – я крутила в руках салфетку и подавлено сжалась. Никогда в жизни я не ощущала себя так отвратительно.
Это был один из лучших госпиталей Санкт-Петербурга. Я подошла к тяжёлому зданию и остановилась. Побелка кое-где намокла и под тяжестью веса падала в снег. Подойдя ближе, я почувствовала, как пахнет формалином, крепким спиртом и смертью. Я тягостно вдохнула этот воздух, позволив губительному запаху наполнить меня сполна. Крепко запертые двери открылись, впуская внутрь. В главном корпусе было тихо. Я осторожно, чтобы не побеспокоить больных, заглядывала в каждую палату. Эхо моих одиночных шагов разносилось по коридору, точно сама смерть выбирает кого забрать сегодня. Открывая дверь за дверью, я видела, как мучаются умирающие и радуются излеченные. Это оставляло странное ощущение бессилия. Палата номер сто сорок восемь. Я приложила ухо к этой двери. Она была ничем не примечательна, как и сотня дверей перед ней. По ту сторону я также не услышала ничего особенного: ни шороха простыней, ни стонов от боли агонии, но внутри сжалось от волнующего предчувствия. «Аугуст там». В тёмной палате вырисовались контуры пары коек, тумб и голов лежащих мужчин. По ногам потянул сквозняк, который, как ни странно, пробирал потом. В самом углу, спрятанный от чужого глаза покоился Аугуст. Его лицо было безжизненным, а губы бледными и очень сухими. Его потускневшие волосы открывали лоб, цвет кожи потерял былой золотистый оттенок. Присев на край койки, я взяла его руку. Она оказалась холодной. Слёзы защекотали щёки, а глазам стало невыносимо больно. Остальные больные не обращали на нас внимания и мирно спали, барахтаясь в бреду. Я опустилась к уху Аугуста и вымученно зашептала.