И всем за нас я отомщу».
Но на обороте была дотируемая запись, похожа на вырванный лист с личного дневника. Без соблюдения тонов приличий я зачитала одними глазами: «Почему все смеются надо мной? Разве я смогу быть счастлив с другой? Чушь. Не бывать этому. Мне не нужна ваша помощь, я болен всезависимой любовью, а лекарство моё – свинец. Будь проклят и празден красностенный кабак Петербурга, явивший мне Её. Мне сладок плен, что безнасильно держит, но горек яд, что творит жизнь мою. Она губит меня. Все чувствуют. Я чувствую. Господь, дай же сил не оступиться. Пока Она рядом – я дышу, но жив ли я? Жив, вероятно».
Внезапно мне послышался шорох, точно мышь царапалась под потолком. В пустой палате казалось, что звук мог быть с любой из кроватей, но я повернулась именно к Аугусту. Лицо мужчины чуть порозовело, и он пытался разлепить пересохшие губы.
– Марлена? – раздался крайне осиплый голос.
Аугуст не открывал глаза и дрожал словно от холода, а его губы почти не шевелились. Он попытался их облизнуть, но язык был таким же сухим. Его руки покрывали толпища мурашек, вызванные лихорадкой, отчего он слабо постанывал.
– Аугуст... – не веря прошептала я. – Живой.
Я бережно прикоснулась ко лбу мужчины. Горячий. Стараясь не причинять боли, я дотрагивалась к каждому пальцу руки Аугуста, чтобы увидеть долгожданную реакцию на прикосновения. Он цедил боль через зубы, пока его онемевшие руки тянулись ко мне. Ослабевший Аугуст постарался ухватиться за мою одежду.
– Марлеся. Останетесь. Не нужно санитаров. Позже нарадуются.
И я осталась. Казалось, это сон, и мне чудится голос Аугуста. Мы взялись за руки и, я наконец чувствовала его тепло. Писатель вяло тянул мои кисти к губам и мазано целовал костяшки. Спустя пару минут в палату заглянул санитар и скучающим образом произвёл привычный обход. Но остановив взор на нас, вздёрнулся и закричал как можно громче.
– Палата сто сорок восемь!
Раздался страшный грохот железных врачебных инструментов. Началась суета. В палату ворвались сёстры милосердия и оттолкнули меня от Аугуста. Они окружили его и полностью закрыли собой мужчину. Через щели мельтешащих ног карие глаза смотрели неотрывно на меня. Аугуст не морщился от проколов притупленными иглами, не кривился от запаха медицинского спирта, лишь взглядом впивался в мой силуэт. В палату вбежал Вольгран и присел у койки. Пожилой мужчина глубоко дышал, раздувая ноздри. Он протёр лоб платком от испарины и тут же вытер им слёзы облегчения. Аугуст считал тревогу дяди и отшутился.
– Не смотри так. Не дождёшься, – Аугуст хрипло посмеялся и протянул свободную руку, чтобы поприветствовать мужчину.
– Не пугай больше, старый ведь, не выдержу, – Дмитрий Юрьевич по-отечески приложил её ко лбу и прикрыл глаза.
Я осторожно подошла к мужчинам, чтобы не мешать воссоединению маленькой семьи. Заприметив меня, Аугуст отнял руку от дяди и пригладил мою макушку.
– Вы мне снились. Уж такие сны приходятся по вкусу. Я бы годами лежал в небытие, – сил у Аугуста подняться не было, но он вертел головой, рассматривая всё вокруг.
Мужчину не впечатлила обстановка госпиталя, поэтому он вернулся на подушку. Из-за выедающих глаза запахов пота, спирта и задушенного помещения он морщился и с усилием глотал слюну.
– Вы всё глумитесь. Если бы Вы... – и меня сковала пауза. Я не смогла произнести вслух то, чего страшился каждый из нас.
– Я бы не посмел оставить Вас одну. У меня есть второй шанс, которым я воспользуюсь по достоинству, – Аугуст устало зевнул и вновь поморщился. – Чувство такое гадкое, будто я неделю не вставал из-за стола. В типографии стоит взять выходной.
Несмотря на своё никудышное состояние, мужчина отшучивался и натянуто, но улыбался.
По настоянию Аугуста я осталась с ним в госпитале и поселилась в койке напротив. Она была неудобная, неуютная, воняла спиртом и потом лежавших мужиков. Ночи не стали спокойнее: осмысление приходит тогда, когда его не ждёшь. Для каждого любовь бывает разной, но все знают, что любовь – это когда хорошо, в ней нет места вечным чувствам вины и хаоса. Любовь даёт возможность не только чувствовать, но и действовать. Любовь – это жертва, которую ты готов принести ради другого, но готов ли этот другой её принять… «Она губит меня», – нечто вторило во мне словами из дневника Аугуста. Любовь – значит переступить через эгоизм и заботиться о другом человеке. Кажется, свой эгоизм я не переступила. Жизнь Аугуста чуть не стала разменной монетой за мою беспечность. Заслуживал ли Аугуст такой любви? Нет.