Я смотрела на спящего писателя, который сопел под боком. Тяжёлые размышления надавили на глаза, отчего потекли холодные слёзы. Они противно затекали в уши и мочили виски. Я шмыгнула носом, и сопение писателя стало тише.
– Плачете? – вполголоса спросил Аугуст, чтобы не разбудить лежащих рядом соседей. Он повернулся на бок, чтобы видеть меня.
– Нет. Что Вы. Здесь жутко холодно, – было темно, мужчина не видел моего лица, но я повыше подтянула простыню, уже не противясь её запаха.
Аугуст вытянул руку и коснулся чуть влажных волос у висков, заправляя их за ухо. Прикосновения были столь лёгкими, что его пальцы подрагивали на моей коже.
– Как всегда обманываете. Знаете, я начал находить в этом нечто очаровательное. Я скучал, Марлеся.
– И я, – ответ был кроток, но не задел этим мужчину. Щекой я прижалась к руке Аугуста – она была снова сухой и тёплой. Утонув в мужской нежности, хотелось позабыть обо всём, что думалось ранее.
Спустя несколько недель Аугуст смог подняться на ноги и постепенно возвращался к привычной ему жизни. Последние дни в госпитале писатель провёл за письмом под тяжёлым вдохновением. Он писал круглыми сутками, будто бы в этом была его терапия. Я не смела мешать. Аугуст лишь изредка обращался ко мне, чтобы отвлечься от утомительной работы и побеседовать о погоде или другом бесполезном явлении. Чтобы развлечься и проветрить формалиновый запах, я гуляла с одного крыла госпиталя в другой, изучая коробки здешних коридоров. На потёртых стенах, на которые будто бы наваливались плечами, изнывая от боли, были небрежно расклеены детские рисунки. Толстый слой пыли говорил о том, что на них никто не обращал до меня внимания. Я протёрла пару листков и случайно чуть надорвала один. «Анастасия, 1891». «Надо же», – хмыкнула я. – «Точно знак. Стоит проведать мою Тасю».
Скоро Август закончил лечение. Его встречали с шумом и ликованием. Все работники типографии приветствовали окрепшего писателя. Аугуст благодарно отвешивал поклоны и расцеловывал руки плачущим дамам. Я была позади этого празднества и неловко переступала с одной ноги на другу.
– Потерпите. Скоро этот нелепый театр закончится, – весело проговорил Аугуст, склонившийся у моего уха. – Дядя-дядя.
Вольгран вышел вперёд и гордо пожал руку своему племяннику.
– Надо быть глупцом, чтобы хоронить человека, который плевал в лицо смерти. С возвращением в добрый мир, сынок, – заголосил Дмитрий Юрьевич, перекрикивая гудящую толпу.
Я расхохоталась, услышав не лишённую обмана речь пожилого мужчины, но вскоре смолкла, когда недобрый взгляд Вольграна остановился на мне и неприязненно сузился.
По команде Дмитрия Юрьевича народ быстро разбежался по делам, и мы оказались одни на зимней темнеющей улице. Аугуст закурил. Едкий дым был так сладок, что мужчина причмокивал губами, желая затянуться как можно сильнее, насколько позволяли лёгкие. Эта сигарета стала наградой за столь долгие ночи в заточении и бесконечные перевязки грубых рук медсестёр. Когда мужчина почувствовал, что тлеющая сигарета прижигает пальцы, он бросил её в снег и втоптал носком ботинка.
– Пора домой, – мужчина подал мне руку, чтобы продолжить путь вместе.
– Я буду позже, – я с лёгкой улыбкой кивнула в сторону автомобиля, чтобы Аугуст сам поезжал в типографию.
– Хотите наведаться к Тасе? – безошибочно догадался писатель. Его выражение лица стало беспокойным, а поза сменилась на твёрдую, преграждающую дорогу.
– Да, – клубом холодного пара просипела я. – От неё ни писем, ни визитов. Хочу убедиться, что всё в порядке. Здорова ли, – я почувствовала подвох в том, что мужчина тянет время.
– Тася продолжает лечится. Совсем неважно себя чувствует. Не успел оповестить, – я узнавала этот тон. Аугуст старался говорить урывками, без подробностей, что больше походило на неумелую ложь.
– Ну, конечно. Вас успели оповести по выходу с госпиталя, а меня – нет. Что с ней случилось? – меня изводила очередная тайна, о которой я вновь узнаю в последнюю очередь.
– Она не здорова, Марлеся. Ваша Тася в руках тех, кто сможет помочь ей и дитя, – Аугуст болезненно поморщился. Незатянувшийся шрам от волнения сразу напомнил о себе.