– Я пришла за помощью не для того, чтобы вести Вам экскурсии по Ленин-Петербургу и прятать от любопытных соседей, – засуетилась я, вспомнив негласные правила путешественников во времени, некогда вычитанные в книгах.
– А ведь твои друзья этого не застрашились, – часовщик разочарованно покачал головой и зашаркал к хламу, которым был усыпан его стол.
– Понимаете, я хочу снова быть там, где… нет места терзаниям. Может, моё исчезновение поправит положение умирающих душ Петербурга. Всё забудется и станет прежним как положено. Хоть немного, – я смотрела в пол как преступник, который пришёл с повинной и ждал своего наказания.
– Я помогу, но не тебе, а тем, кого ты лишила покоя, – часовщик взял пульт и хлопком передал мне в руки. – Держи крепко.
В носу засвербело. Старик ведь был прав, не мне роптать на злую участь. Каждый гость имеет свой дом, а любое путешествие должно подходить к концу. «Пусть этот мир меня переварит и выплюнет в мой жалкий Ленинград, чтоб все позабыли мои черты и больше никогда не вспоминали. Нам всем стало бы хорошо», – думалось мне, пока я жала пульт к груди. Резиновые кнопки присасывались к коже, оставляя после красноватые следы.
– Чуть не забыл! – старик врастопырку подбежал к деревянному сундуку и достал оттуда красивое зеркало. Оно растрескалось с краёв, но это не страшило его, а наоборот делало краше. Словно молнии трещали по зеркальной глади, мешая всмотреться в отражение. – Оно дорогое. Я при императорском дворе выкрал. Ты поаккуратнее.
– Зачем мне зеркало? – я послушно взяла в руки позолоченную раму и взмерила её, чтобы ощутить, насколько она была тяжёлой. Добрый кусок золота, облекавший овальной формы зеркало, был увесистым, и потребовалось приложить усилия, чтобы не упустить его на пол.
– Элементарно. Оно и даёт возможность холодному потоку энергии изменять время, – часовщик толкает ногой стену, и на окна спадают неплотные железные створки. Старая башня загремела под неосторожным ударом старика и будто сильнее села под землю. Не замечая никаких изменений вокруг, ржавой керосиновой зажигалкой старик подпалил фитиль свечи и поднёс её к зеркалу. – Понятно?
– Да, но… Не совсем… – я вглядывалась в отражение свечи в поисках понятного ответа. Свет свечи дрожал от каждого слова, сказанного с придыханием, будто бы вот-вот потухнет, но огонёк каждый раз прял с новой силой.
– Несмышлёный из тебя путешественник во времени, – часовщик поставил свечу так, что отражение её света отбрасывало луч на пол. – Машина-то вещь несовершенная. Железный ящик лишь накопитель отрицательной энергии. Это основа для изменения пространства, там время теряет свою силу и останавливается, что даёт возможность двигаться в прошлое, либо будущее. Но эта коробка столь мала для тёмной материи, что она быстро рассеивается. Поэтому нужно действовать как можно скорее. Свет же – излучение, с которым не происходит никаких физических изменений. Он помогает не рассыпаться от огромного давления беззаконной гравитации. Стрела холодного потока энергии пультового лазера содержит в себе бесконечные числа, не сравнимые с нашими часами, поэтому она может переместить куда угодно. С пультом будь внимательна и осторожна. А зеркало отталкивает частицы холодного положительно или отрицательно заряженного света, которые поглощают отражённое в нём тело, – старик махом задул свечу, и мы оказались во мраке, подсвечиваемой лёгким светом с щелей ветхой башни.
– Мистика, – я завороженно наблюдала за вещанием часовщика, который так обыденно рассуждал о понятиях пространства и времени.
Но часовщик хлопнул в ладоши, и хлопок звоном ударил по ушам. Стало понятно, что своё объяснение старик закончил.
– Постойте, но откуда столь глубокие познания? – мне захотелось схватит часовщика за воротник и тряхнуть как следует, чтобы тот сознался в своём секрете. – У Вас нет ни одного учебника, ни телескопа. Лишь комканый металл и шестерёнки часов, – я пристально посмотрела в глаза старика, и за тусклым от старости взглядом смутно начали различаться знакомые черты. – Быть не может…
– Я, – на военный манер кротко произнёс дядя Женя. – Сержант не бросит своего ребёнка. Каким бы он не был, – он проскрипел старческим голосом и растёр щетинистый подбородок. – Витька совсем с ума выжил… Говорила мне Люба на смертном одре пролечить мальчонку. Я не захотел. Думал, что это всё сказки. Мой сын не может быть психом. Разбаловала его советская власть, дала воли, и вырос как девчонка. Зря её не послушался. Мою Любоньку, – махнул рукой старик, точно воспоминания отзывались в нём с болью. – Витя без колебаний выстрелил в меня. Даже я бы не смог наставить дуло на своего отца, который оставил меня на пороге детского приюта. А мой выродок смог, – лил душу дядя Женя. – А я ведь умер. Было больно, тело горело как спичка: быстро, с треском. Я думал, что за грехи свои попал в ад, но открыл глаза в подвале и понял, что вне своего времени человек бессмертен, – старик задрал лохмотья одежды и показал мне место ранения. На удивление там был не шрам, а небольшое пятно похожее на родимое. – Я твёрдо решил, что верну Витю домой и пролечу, как хотела этого Люба. Пусть поступил он как мерзавец, но это мой сын. Сам виноват, как воспитал, – скупая слеза обиды покатилась по рубцам глубоких морщин. – Витя вычеркнул меня из жизненного цикла. Я не вернулся в 1904, а на целую жизнь назад, в 1861 год. Я попытался высчитать закономерность этого цикла, но у меня ничего не вышло. Думаю, у каждого он разный. Я начал работал при дворе часовщиком, выживал как мог, чтобы дождаться сына, состарился, у самого голова потекла. Еле живой. Так вся жизнь пролетела, а Любоньки моей я так и не встретил, – горько усмехнулся часовщик.