– Папа, не надо! Это не я, это Марлена. Я клянусь! – Витя пытался вырваться из хвата отца, но мужчина держал крепко и предупредительно тряхнул парнем.
– Совсем головой поехал. Бегом наверх, – скомандовал дядя Женя.
Витя, спотыкаясь на ступеньках, взмыл вверх. Мужчина стал подниматься вслед за сыном, но на мгновение остановился и посмотрел в тёмный угол, где, поджав ноги, скрывалась я. Дядя Женя хотел было что-то сказать, его плотно сжатые губы зашевелились, и даже показалось, что он произнёс моё имя, но этим наш немой перегляд кончился. Двери закрылись, но следом не послышалось хруста ангарного замка. Дядя Женя всё помнил.
Я навалилась на дверь подвала и выпала на усыпанную лиственным ковром мокрую землю. Она воняла перегноем и горькой грязью. В Ленинграде всё также была осень. Превозмогая слабость, я бросилась по улице, которую так хорошо знала. Встречный ветер зажимал нос, перекрывая воздух. Чтобы вдохнуть, я напрягалась всем телом. Меня обгонял только лай собак, которые выглядывали из-за угла и загавкали во всю глотку. В домах, где постепенно тух свет, он загорался вновь, чтобы посмотреть на того, кого застукали собаки. Я ввалилась домой. Горло сушило, и я залилась кашлем, совсем позабыв об оставленных мной спящих родителях. Комната была никем не тронута, кроме меня: не застеленная постель, недопитый чай, который был ещё тёплым, даже брошенный холст, который должен был к завтрашнему дню превратиться в декорацию.
– Маря, который час? – отец обнимал свой полосатый халат, в котором был укутан по самые уши. – Сил моих нет терпеть твои поздние гуляния.
– Папа! – я бросилась на шею отца с объятиями, пока слёзы лились сами собой. – Ты бы знал, ты бы знал!.. Как я хочу попросить у тебя прощения.
Отец оторопел, но прижал к себе в ответ. Мой нос уткнулся к нему в воротник халата, и я ощутила всё тот же родной тёплый запах дома и мыла для бриться. Он стиснул меня в объятиях, а ругательства сменились мягкими поглаживаниями макушки.
– Ладно, мы не расскажем маме. Но это в последний раз! – отец по-доброму пригрозил пальцем и хлопнул дверью моей спальной. Затем раздался тихий скрип кровати и щелчок прикроватного света. Дом вновь погрузился в тишину.
Я присела на пол и уставила взгляд на луну. Пусть она кутала меня в своём свете, но не грела как солнце, и как Аугуст. Я добилась того, чего желала, но на душе стало так тоскливо и горько. «И вот я дома. Но дома ли я, если он не рядом?» Я ведь сделала всё правильно, но стало донельзя паршиво, что пришлось оттягивать от себя одежду, чтобы снять тяжесть с груди. Я понадеялась, что произошедшее со мной в Санкт-Петербурге было лишь миражом, но, опустив голову, увидела платье. Оно было одним из последних, которым одарил меня Аугуст. Всё, что я тогда хотела – это потерять память и никогда не вспомнить, что случилось со мной в 1904 и научиться жить заново в своём 1984.
Училище затопило в рутине нескончаемых писаний картонных декораций и плакатов, но я не забывала одного – Аугуста. Он мерещился мне в каждом прохожем, отражения в лужах как на зло искажали лица юношей и выдавали мне желаемые черты. Я рисовала его портреты на полях тетрадей, на партах, в учебниках, на холстах, так он находил место вне моей головы и биографических учебников. Я смотрела на свои рисунки и с каждым днём черты Аугуста размывались, изменялись и становились совсем не похожими на его. Я тихо плакала и боялась забыть. Забыть Аугуста.
Что касается Вити: он под опекой своего отца покинул училище и, вероятно, начал лечение. Молодые люди о многом перешёптывались и насмехались над болезненностью Вити, но правды не знал никто из злошепчущих. Я иногда могла видеть его апатичное выражение лица, выглядывающее в окна, а бывало, что заставала макушку, содрогающуюся от неистового чёрканья ручкой. Витя что-то писал и не обращал внимания на прохожих, как делал это последующие годы, завидуя их свободе.
Мне хотелось найти захоронение Аугуста, чтобы отпустить его, своими глазами увидеть, что он остался по другую сторону времени и в этот раз навсегда. В публичной городской библиотеке я отыскала биографический многотомник о выдающихся жителях Санкт-Петербурга и Ленинграда, который поведал о дальнейшей судьбе моего писателя: «Не был женат. Детей не имел. Умер в 1905 году от выстрела в плечо. Предположительно, Аугуст Юсупович целился в сердце, но в последний момент рука дрогнула, но он завершил задуманное». Моё сердце пронзила столь острая боль, что книга громкой пощёчиной тишине библиотеки выпала из моих рук, вызывая интерес зевавших посетителей и заучек. Торопливо семеня, подоспела библиотекарь и замахала карточками с датами посещений. Раздался запах сладких монпансье, и я скривилась от отвращения.