– Вы не с потными мужиками в трактире, – сделала замечание я и дерзким выдохом, исполненным надменности, дунула сигаретное облако вперёд. Дым подло объял лицо незнакомца.
– Вот же. Гадкие сигареты, – зашипел он и начал растирать глаза под очками, которые не спешили спадать.
– Ах, простите! Я не хотела! – я виновато захлопотала над мужчиной. – У Вас нет воды? Промоем глаза.
– Видимо, сигареты совсем не импортные, – невесело пробормотал мужчина.
– Вот оно что, – я взялась за пачку сигарет и вычитала строчку, где русскими буквами пропечатано «Мальборо. Произведено в Ленинграде». – Конечно, не импортные. Такие в любом ларьке за шестнадцать копеек купить можно.
Мужчина поправил лёгким движением руки волосы и вместе с этим поднял очки. Я бросила взгляд на открытое лицо незнакомца. Сердце сжала паника, которая стихийно пускала по груди неровные удары. В пальцах подстреливал ток, подначивая бросить знакомого незнакомца и бежать, но мы смотрели друг на друга, и его тяжёлый взгляд словно прижал меня к месту. Прохожий был одинаков с Аугустом от кончика носа до изгиба ресниц. Выдающимися сразу же стали и бас, и манера курить. Перед глазами поплыл один из последних моих рисунков мужчины: «И всё-таки на щеке у него была не родинка…»
– На Вас лица нет. Увидели приведение? – бросил сразившую меня колкость прохожий. Его кулаки были спрятаны в карманы брюк, и через натянутую ткань вычерчивались костяшки.
Теперь-то никто не смел заговорить. Сгустившаяся тишь погоста была красноречивее, чем мы сами. Я точно впала в эмоциональную кому не в силах выжать из себя ни слезы, ни смеха. Успокоения тоже не наступало. Будто бы всё, что я так пыталась спасти, стоит передо мной с немым выражением непонимания, боли и ожидания. Нутро сжалось до крохотного комка, и глубоко защекотало. Из-под раскосых бровей горели тёмные глаза, которые жгли меня насквозь. Я чувствовала, как Он хочет броситься на меня: обнять или убить, не принял решения.
– Вы помните меня? – спросил мужчина надрывным хриплым басом, игривость которого была оставлена мной в 1905.
– Нет, – необдуманно прошептала я, но мои веки закрывались настолько редко и медленно под страхом того, что мужчина мог признаком рассеяться по ветру и даже не оставить после себя запах дешёвых сигарет.
– Здесь нет царя, нет Бога, другие люди, но Вы всё та же.
«Что же Вы наделали, Аугуст?» – сердце загорелось от одной только мысли, что теперь с нами станется. А что будет с Аугустом. И вспомнились мне безмолвные шевеления губ дяди Жени – дело было в писателе. Тронутый собственными рассказами о жене сердобольный старик помог мужчине пересечь тень десятков лет.
Писатель чуть надвинулся вперёд. Это было настолько маленькое колебание, что его заметила лишь моя «нездоровая» голова. Как малые дети, никто из нас не решался показать свою смелость, хоть какие ни на есть гложившие чувства.
– Даже не подойдёте ближе? – подал голос Аугуст, стоявший у своего же надгробного памятника. Казалось бы, я помешалась на тоске по писателю и стала видеть покойных, но мужчина выглядел живее моего побледневшего лица.
– Боюсь, что Вы совершили ошибку, – моё тело мякло, но ноги оставались твёрдыми.
– Если ж я здесь, то для кого это стало быть ошибка? – Аугуст незаметно окружающему вздёрнул головой, словно набирая больше воздуха. Дыхание его было ровным, но видимо глубоким. Его грудь поднималась так высоко, что пуговицы на рубашке пряли от натяжения ткани.
– И как Вам Новый Петербург? – мёртвая тишина погоста контрастировала с нашим живым разговором, поэтому я говорила с безголосым усилием.
– Не Петербург вовсе. Но что-то всё же делает его красочней, – бушующий от волнения писатель раскрошил сигарету и растёр её между подушечек пальцев. Тогда я поняла, почему от него часто приятно веяло табаком. – Я ведь не пёс, Марлена. Вы не достойны любви, а я вместе с Вами. Так тошно смотреть на Вас, что хочется дать самому себе пощёчину за стремление быть рядом. Но не могу наказать себя за любовь.
– Что мне нужно сделать, чтобы Вы простили меня за каждый бездумный поступок? – меня будто бы сжимали неуспокоенные души погоста, стало тесно в собственном теле. Моё бормотание было раздражающим, но Аугуст не спешил бросаться упрёками.