17 октября царь без всякого желания, уступая обстоятельствам, подписал манифест. В нем провозглашались «незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов», законодательная Дума и обещалось избирательное право тем классам населения, «которые ныне совсем лишены избирательных прав». Одновременно Николай II «повелел» образовать новый государственный орган — совет министров во главе с председателем для объединения деятельности министров (до этого каждый из них подчинялся непосредственно царю){276}. «Да, — писал царь своему любимцу Д. Ф. Трепову, — России даруется конституция. Не много нас было, которые боролись против нее. Но поддержки в этой борьбе ниоткуда не пришло, всякий день от нас отворачивалось все большее количество людей, и в конце концов случилось неизбежное»{277}.
Подлинное значение происшедших событий точно оцепил вождь большевиков. В статье «Первая победа революции» В. И. Ленин писал: «Уступка царя есть действительно величайшая победа революции, но эта победа далеко еще не решает судьбы всего дела свободы. Царь далеко еще не капитулировал. Самодержавие вовсе еще не перестало существовать. Оно только отступило, оставив неприятелю поле сражения, отступило в чрезвычайно серьезной битве, но оно далеко еще не разбито, оно собирает еще свои силы, и революционному народу остается решить много серьезных боевых задач, чтобы довести революцию до действительной и полной победы»{278}.
Ленинская оценка нашла отражение в воззвании ЦК РСДРП «К русскому народу» (от 10 октября 1905 г.), в листовках местных большевистских партийных организаций.
По-иному отнеслись к всему происшедшему лидеры меньшевиков. Один из них — А. Парвус — писал: «Манифест 17 октября означает капитуляцию старого образа правления. С тех пор его нет. Он не существует как государственный порядок»{279}.
Либералы начинают «чернеть»
Точка зрения меньшевиков совпадала с точкой зрения либералов. Манифест прекратил споры, разделившие земских либералов всего лишь за год до этого на меньшинство и большинство. Теперь и первые из них превратились в конституционалистов «по высочайшему повелению». Либералы посчитали, что они получили все им нужное и что наступило время для прекращения заигрывания с революцией, для сговора с царизмом.
Один из ведущих теоретиков и вождей русских либералов, редактор журнала «Освобождение», П. Б. Струве, но словам своего друга и единомышленника С. Л. Франка, «сразу же, с первых дней «свобод», встал в оппозицию к русскому революционному движению, остро осознал опасность и гибельность русского политического максимализма и разнуздания злых, насильнических страстей народных масс… Он утверждал, что с введением конституционного строя, как бы несовершенен он ни был, не только должны радикально измениться методы политической борьбы, именно став открытыми и легальными, по открылась возможность положительного сотрудничества либеральных слоев общества с правительством в деле реформ»{280}.
Оценивая поведение либералов после опубликования царского манифеста, В. И. Ленин писал: «Вся либеральная буржуазия России, от Гучкова до Милюкова… повернула сейчас же после 17-го октября от демократии к Витте. И это не случайность, не измена отдельных лиц, а переход класса на соответствующую его экономическим интересам контрреволюционную позицию»{281}.
В самый разгар Всеобщей октябрьской стачки, 12–18 октября, в Москве собрался учредительный съезд конституционной демократической партии (кадетов), образовавшейся из левого крыла земцев-конституционалистов и основного ядра «Союза освобождения» (левое крыло «Союза» в кадетскую партию не вошло).
Открывая съезд, П. Н. Милюков отмежевался от «аграриев и промышленников», а также от социалистического пролетариата и подчеркнул «внеклассовый» характер новой партии. Он договорился до того, что будто бы у кадетской партии есть противники лишь справа, а слева противников нет, есть только союзники. Принятая съездом программа партии отличалась недоговоренностью и двуликостью.
И до съезда и на самом съезде лидеры партии неоднократно выдвигали требование созыва Учредительного собрания, а в программу его не включили.
Все кадеты твердо были убеждены в необходимости сохранения в России монархии, но сказать открыто об этом побоялись, так как подобное заявление могло оттолкнуть широкие демократические слои населений, которые кадеты рассчитывали завербовать в свою партию.