— Да. Теоретическая часть.
— Тогда мы с вами продолжим.
Сталин ходил по комнате из угла в угол. Чувствовалось, что он взволнован. Он держал в руках трубку, но не курил. Наконец он подошёл к окну и раздраженно сказал.
— По Вашему выходит, что нас ждёт новый виток внутрипартийной борьбы. И его объектом буду именно я. Почему?
— Страна не выдержит курса Троцкого. Её экономика нестабильна, потому что зависит на 90 процентов от позиции деревни. Армия тоже у нас крестьянская. А уже намечены контуры будущего товарного кризиса. Переориентация промышленности на поставки в адрес Вооружённых сил приводит к ломке рынка. Мы могли менять на товары зерно — но их нет — они ушли на армейское снабжение. У крестьян, вместо зерна остались деньги, которые они не могут потратить. Цены на оставшиеся товары резко пошли вверх — естественная реакция на усиление спроса. В итоге, через три — четыре месяца создастся парадоксальная картина — товаров не хватает, цены на них взвинчены и крестьянство сидит злое, но начинает понимать, что его снова обманули. В ответ — к зиме волнения в деревне. А это значит — волнения в армии. Дальше — кризис в промышленности и кооперации — они не могут найти сбыт, потому что никто не покупает продукцию — значит рабочие сидят без жалования. А это уже кризис в городе, для нас гораздо более опасный. В случае провала Германского восстания, а я в этом уверен, Троцкий будет искать козла отпущения. И искать его он будет здесь, на Старой площади.
— С какой формулировкой? — Сталин уже не ходил, а внимательно слушал, усевшись в кресло.
— Наверное, что-то на тему утраты боевого духа, бюрократизации аппарата.
— Он обвинит Каменева и Зиновьева — припомнит им поведение в октябре 17 года. А ругать аппарат становится общим местом. Довольно ясно. В любом случае Троцкий на коне — победит ли революция — он организатор этой победы, не победит революция — ему не дали это сделать. Вы как всегда хорошо понимаете логику борьбы. А на каком основании Вы уверены в провале выступления?
Николай понимал, что это вопрос волнует будущего вождя больше всего. От ответа на вопрос о победе будет зависеть всё.
— Я думаю, жёсткая позиция Запада определит провал наших усилий по поддержке восстания. Нам не устоять против совместной интервенции Антанты — тут Троцкому не дадут воевать его же генералы. А самостоятельно немецкие коммунисты не победят.
Сталин долго молчал.
— Мы можем точно узнать, что будет делать Запад? Это сейчас очень важно. Я думаю Аршинов с Алексеем разберутся в этих убийствах и без Вас. Тем более, что завтра Бокий что-нибудь нам расскажет.
В Петроверигском все сидели чрезвычайно задумчивые. Аршинов молчаливо чертил чёртиков на бумаге. Сушин негромко диктовал список мероприятий на завтра. Николай посмотрел уже отпечатанные листы. Аршинов оторвал голову от рисунка и сказал.
— У нас два пути — первый это история дома и второй — что за люди были убиты. Завтра займёмся этим вплотную. Кстати, приехал твой китаец. Привёз бумажку — тут описание обряда. Если ей верить, он проходит не в первый раз. Значит надо будет искать ещё труппы. Ну и рутина — опрос жителей, более тщательный обыск.
— Копайте мужики. А я наверное завтра снова улечу, что привезти?
— Куда? Опять в Берлин?
— Опять.
Мне галстук — сказал Аршинов. Никак не могу найти галстук в полоску. Кстати, поздравь Алексея — у него сын родился.
— Да ты что! Когда?
— Сегодня. Он уже ездил, смотрел.
— Ну как, Алексей, что чувствуешь?
— Ничего я не чувствую, что пристали. Родился и родился. Ему наверное хорошо будет жить. Мы к тому времени социализм построим, всё будет хорошо. Не будет ни крови, ни денег. Счастливым вырастет. Большевиком.
У Коли снова схватило сердце. Он-то знал, что вынесет на себе поколение 23 года. Со школьной парты на затыкание прорывов. Под танки с винтовками — как Подольские курсанты. Кто из них выжил?
— Лёша, я верю, что всё будет хорошо. Ты кем в войну служил?
— Моряком. На Балтике.
— Вот и он пусть моряком будет. Ты меня главное запомни. Я редко ошибаюсь. Лады.