Квартира прозаика была большой и богатой. Как у нового русского. Только телевизоров не было. Зато был рояль. Белый. Николай тут же представил на нём Надьку. Выглядело очень эротично.
Он представился и дал бумажку от Шевырёва. Мог бы и не давать — будущий основатель жанра смотрел на Надежду и все бумажки были ему по фиг.
Вот и прекрасно, подумал Коля и пошёл давать бумажку какому-нибудь другому сменовеховцу. После недолгих поисков им оказался сам Устрялов — основатель и главный идеолог движения.
— Скажите, а как Вы сформулируете национальную идею? — заинтересованно спросил Николай. Беседа, начавшаяся с решения вопросов конкретно-оперативных, вскоре всерьёз захватила его.
— Возвращение страны в ранг Великой Державы и естественные границы.
— То есть?
— Балтика, два океана и линия пустынь и гор на Юге.
— Любая граница потребует потом предполья, да и развитие техники будет постоянно менять представления о физической надёжности преграды.
— Это будет потом. А пока так. И большевики очень много сделали в этом направлении.
— Конечно. Сама идеология марксизма агрессивно-наступательная, поэтому и правящая верхушка будет поддерживать это направление.
— Идеология — это шелуха исторического процесса. Какая разница, под какие слова будут умирать русские солдаты где-нибудь на Гиндукуше — «Самодержавие, православие и народность» или «Пролетарии всех стран — соединяйтесь!». На зато это даст нам возможность освоить Евразийскую степь и горные равнины Турана. А это — снижение демографического давления в деревне и ликвидация земельного голода. Каракумы станут цветущим садом в руках русского крестьянина.
— Звучит заманчиво. И сколько крови Вы отмерите народу пролить за эти свершения?
— Если это не сделают национальные силы, это сделают за нас другие. И пролитая при этом кровь не будет служить славе русского народа. Разделённая на множество мелких формирований она погрязнет в грызне и холуйстве перед экономической и военной мощью Великих держав. Большевики сумели сплотить народ во имя идеи, пусть мифической идеи III Интернационала. И долг любящего Родину русского — быть вместе с ними. Наносы чуждой народу идеологии уйдут, но останется мощь и сила Державы.
В этом человеке, столь спокойно философствующем на диване под приглушенный свет торшера подкупала не сколько любовь к России — тут Николай мог очень долго с ним спорить, сколько жертвенность и готовность жизнью оплатить эту любовь. Они не были наивными интеллигентами и знали, куда и на что едут. И они сознательно делали это. Потому что понимали — без их знаний и связей народу труднее будет залечить раны революции и гражданской войны. Это и было то интеллигентское служение народу, которое вызвало восхищение.
— проговорил он про себя бессмертные строки.
В комнату заглянули дамы. Они стали что-то щебетать, тянуть мужчин за рукав и беседа затихла сама собой.
— Спасибо, профессор, — сказал на прощание Николай — Я надеюсь на продолжение беседы, но если мы не встретимся с Вами, то знайте, я буду помнить эту встречу.
В большой комнате играла музыка, кто-то танцевал, кто-то с тарелкой, а-ля фуршет, стоял в уголке, люди двигались и общались, благо площадь комнаты позволяла. Он поискал глазами Надежду. Она стояла около молодого человека, который с интересом ей что-то рассказывал. К штатскому пиджаку на розетке был привинчен орден. Николай кивнул ей и пошёл искать другого собеседника — надо было уточнить ряд деталей эмигрантской жизни.
Как и положено, с рюмкой коньяку он подошёл к Надежде, весело смеющейся над остротами немолодого господина с моноклем.
— Ой, Николай, радостно сказала она и представила — Николай, мой товарищ, Владимир Стечкин, представитель фирмы «Юнкерс», работает в «Дерулюфте».
Они кивнули друг другу и Коля с интересом спросил.
— Торгуете самолётами?
— Нет, скорее будем строить, а сейчас ставим регулярные рейсы на наших судах.
— До Нижнего? — Николай в своё время часто летал в этот регион и буклетики компании описывали её создание где-то в это время.
— Да, — немножко растерянно ответил Стечкин. Но мы только начинаем. Основная линия идёт до Кенигсберга.
— И сколько туда лететь?
— Часов десять — двенадцать. Но тяжело идёт. Народ не привык, да и билеты дорогие — 7 червонцев. Тяжело.
— Я думаю у Вас всё получится. Кстати, а Вы знакомы с господином Герхардом? — Это имя называли все, так или иначе замешанные в истории с кредитом.