В семь часов Неверов вышел на связь. Рация хрипела, трещала, слова долетали кусками, но главное Исаков разобрал: «Ловийса взята. Потери уточняются. Продвигаемся к дороге на Котку. Сопротивление слабое».
Исаков передал по флагманской радиостанции, шифром, в Москву: «Высадка произведена. Плацдарм занят. Береговая оборона подавлена. Потери незначительные. Исаков». Потом отложил трубку и некоторое время смотрел на берег, где между домами уже мелькали серые фигуры в советских гимнастёрках.
В Кронштадте, на пирсе, уже грузились баржи второго эшелона. Ещё полк, артиллерийский дивизион, сапёрная рота, медсанбат. К вечеру они выйдут, к утру двадцать седьмого будут в Ловийсе. Потом — третий эшелон. Через трое суток дивизия на берегу. Со своими пушками, грузовиками, запасами.
Финны узнают. Мобилизуют. Но для мобилизации нужны дни, а дивизия на берегу — уже факт.
Исаков снял фуражку, вытер лоб. Солнце поднялось, утро стало тёплым, по-августовски ярким. Залив блестел. Дым от обстрела рассеивался, и Ловийса снова выглядела мирным городком — только на набережной лежали мешки с песком, и по улицам бежали не горожане, а солдаты в советских гимнастёрках.
Он вспомнил разговор с Дымовым, в мае, на верфи, когда главный инженер сказал «красавица», глядя на пушку Канэ на палубе баржи. Тогда это звучало как шутка. Сейчас — шесть «красавиц» стояли на рейде Ловийсы, и их уродливые силуэты были, пожалуй, самым красивым, что Исаков видел за свою морскую жизнь.
Не потому что они были красивы. А потому что они были здесь — дошли, отстрелялись, сделали дело.
Рация ожила: Москва подтвердила получение шифровки. Ответ был короткий, без подписи, но Исаков узнал стиль: «Продолжайте. Второй эшелон немедленно.»
Война началась. Маленькая, быстрая, августовская. Шесть канонерок, четырнадцать барж и полк неполного состава — не так он представлял себе начало большой войны. Но начало бывает разным.
Исаков надел фуражку, расправил козырёк. Повернулся к штурману.
— Курс на Ловийсу. Подходим к причалу. Пора на берег.
Глава 36
Плацдарм
26–27 августа 1939 года. Ловийса
К вечеру двадцать шестого они окопались.
Сорокин копал лёжа, сапёрной лопаткой, вгрызаясь в каменистый грунт, и грунт не поддавался. Под тонким слоем земли — гранит, балтийский, серо-розовый, тот самый, из которого финны строили свои дома. Лопатка звенела, высекая искры, и через час Сорокин вырыл ячейку глубиной по грудь, не больше. Дроздов сказал: хватит. Обложи камнями и жди.
Ждали чего — Сорокин уже понимал. Днём, после высадки, перестрелка кончилась быстро: гарнизон, человек пятьдесят, отступил из города на север, к лесу. Город достался без боя, если не считать разбитую канонеркой батарею и троих раненых в третьей роте, один тяжело — осколок в живот, унесли на баржу, к медикам.
Но Дроздов сказал: придут.
— Откуда? — спросил Тарасов.
— Из Котки. Тридцать километров. К ночи будут.
Он знал, или чувствовал, или помнил по Хасану, где японцы тоже приходили ночью — потому что ночь это время того, кто знает местность лучше.
Полк занял позиции полукругом, от берега до берега, перекрывая город с севера и востока. Первый батальон — слева, вдоль дороги на Котку. Второй — справа, у железнодорожной насыпи. Рота Сорокина — в центре, на невысоком холме, среди берёз и валунов. За спиной — город, набережная, баржи у причала, канонерки на рейде. Отступать некуда.
Авдеев, ротный, расставил взводы не по учебнику, а по местности. Первый взвод — на холме, с двумя «максимами». Второй — ниже, в траншее вдоль каменной стенки, которая то ли ограда кладбища, то ли межа между участками. Третий, Сорокина, — правее, у дороги, с задачей не пустить технику. Танков здесь быть не должно, но мало ли.
Танкетки Т-37 ещё днём ушли в город вместе с первым батальоном — зачищать кварталы у порта, — и к ночи их отвели к причалу: в темноте, на лесной опушке, от них было мало толку. Дроздов раздал гранаты: по две на человека, РГД-33, с длинной деревянной ручкой. Сорокин положил свои рядом, на бруствер, рукоятками к себе. Проверил винтовку ещё раз — затвор ходил лучше, подсох.
Закат был долгий, августовский. Солнце село за лес, но небо ещё горело, и берёзы стояли золотые, как дома, в Вологде, и от этого было не легче, а тяжелее. Стемнело.
Они пришли в полвторого ночи.
Сорокин не увидел и не услышал — почувствовал. Что-то изменилось в темноте впереди: движение, которого секунду назад не было. Шорох, не лесной, не звериный, а другой — размеренный, осторожный, человеческий.