Ракета, белая, ослепительная, выпущенная из-за левого фланга, повисла над лесом, и в её мертвенном свете Сорокин увидел. Они шли цепью, по-пехотному, пригнувшись, в серо-зелёных мундирах. Много. Сорокин не считал — некогда было считать, — но цепь тянулась от дороги до леса, и за первой цепью двигалась вторая.
— Огонь! — крикнул Дроздов.
Сорокин выстрелил. СВТ дёрнулась, гильза звякнула о камень. Рядом загрохотал «максим» — длинной, захлёбывающейся очередью — и Тарасов, припавший к пулемёту, водил стволом слева направо, поливая цепь, как из шланга.
Цепь залегла. Не побежала, не отступила — упала в траву и открыла ответный огонь. Пули засвистели над головой, щёлкнули по камням, одна ударила в бруствер рядом с Сорокиным, и осколок гранита рассёк ему щёку.
Ракета погасла. Темнота захлопнулась, и в ней жили только вспышки — россыпью, слева, справа, близко, — и грохот «максима», и стук СВТ, и треск чужих винтовок, короткий, незнакомый.
— Гранаты! — Дроздов.
Сорокин схватил РГД, выдернул чеку, размахнулся и бросил. Считал: раз, два — взрыв, далеко, наугад. Вторую — ближе. Взрывы захлопали по всему фронту, и в их отблесках мелькали фигуры: вскакивающие и падающие, и свои, лежащие за валунами.
Они поднялись в атаку. Молча, без крика — люди бежали на тебя и молчали, только топот сапог и лязг железа. Сорокин стрелял в бегущих, не целясь, навскидку. Магазин кончился, он рванул затвор, вставил новый, передёрнул, стрелял снова.
Тарасов бил в упор. «Максим» ревел, и лента ползла, и гильзы звенели о гранит, и ближняя цепь — двадцать метров — распалась, рассыпалась, люди падали, отползали, кто-то кричал по-фински: коротко, отрывисто.
Стрельба стихла. Потом — стоны, шорох, хрип раненого впереди, чужая речь в темноте.
— Не высовываться, — сказал Дроздов. — Перезарядить.
Сорокин перезарядил. Руки тряслись, магазин вошёл со второй попытки. Щека горела, и он провёл ладонью — кровь, мокрая, тёплая.
— Ранен? — Козлов рядом, шёпотом.
— Царапина.
Козлов протянул индивидуальный пакет. Сорокин замотал щёку не глядя, на ощупь, кое-как.
Вторая атака началась через сорок минут — с миномётами.
Мины ложились с пронзительным свистом и взрывались среди валунов, раскидывая осколки и щебень. Первая — за позицией, в городе, в чьём-то доме: треск, грохот, звон стекла. Вторая — перед траншеей второго взвода. Третья накрыла холм, рядом с «максимом».
Тарасов вскрикнул. Старшина Пахомов — он лежал в двух шагах, во втором ряду окопа — подполз к нему: осколок в бедро, кость вроде цела, но кровь хлестала тёмной струёй. Пахомов перетянул жгутом — быстро, грамотно, бывший боксёр, но санитарные курсы прошёл.
— За пулемёт, — сказал Тарасов, белый, с закушенной губой. — Кто-нибудь.
Козлов лёг за «максим». Тот самый Козлов, который блевал на барже и который никогда не стрелял из пулемёта на учениях — он был телефонист, связист, запасной. Лёг, нащупал рукоятки, прижался щекой к прикладу.
— Куда? — спросил он.
— Туда, — сказал Тарасов и потерял сознание.
Козлов открыл огонь. Неровно, рывками, водя стволом слишком быстро — но открыл. И пехота, снова поднявшаяся в атаку за миномётным валом, залегла. Так и держались: Козлов бил короткими, не давая подняться, пока Авдеев не вышел на связь с канонерками.
Авдеев вызвал канонерки. Связь работала — не всегда, не чисто, с хрипом и треском, но работала. Через три минуты «Б-2» открыла огонь. Шестидюймовый снаряд прошёл над головами — тёплый воздух, тяжёлый гул, от которого закладывало уши — и лёг в лесу, за позициями. Второй — ближе. Третий накрыл миномётную батарею: взрыв, огненный столб, и миномёты замолчали.
Канонерка дала ещё четыре залпа. Каждый снаряд перепахивал лес, поднимая столбы земли и щепы. Лес горел. Дорога горела. Атака захлебнулась, и в отблесках пожара Сорокин видел, как фигуры отползают назад, в темноту, за деревья, прочь.
До рассвета атаковали ещё дважды. Третья — по дороге на Котку, но обошла позицию Сорокина стороной и ударила левее, во второй батальон: Сорокин слышал стрельбу, далёкую, яростную, но его участок молчал. Четвёртая — снова в центр, перед рассветом, уже слабее, меньше людей, меньше огня. Отбили.
Рассвет пришёл медленно, как медленно отпускает боль в сломанных рёбрах — не сразу, не вдруг, а по частям, пока не обнаружишь вдруг, что дышать уже можно. Сначала посерело небо. Потом деревья проступили из темноты, не чёрные, а серо-зелёные. Потом — трава, камни, окопы. И то, что лежало перед окопами.