Сорокин не смотрел. Смотрел на небо, на облака, на чайку, которая кружила над берегом, белую и равнодушную.
Дроздов обошёл позиции. Доложил Авдееву: третий взвод — двое убитых, пятеро раненых. Из сорока двух. Рядовой Мишин, девятнадцати лет, Саратов — убит. Рядовой Абрамов, двадцати трёх лет, Тула — убит. Тарасов ранен тяжело, Сорокин легко, ещё трое легко. Боеприпасов осталось на одну атаку.
Но атак больше не было.
В шесть утра со стороны моря показались баржи. Второй эшелон. Свежий полк, боеприпасы, медики, горячая пища. Баржи подходили к причалу, рампы падали, и по ним бежали люди — целый полк, чистые, отдохнувшие, с полными подсумками.
Сорокин сидел в окопе, привалившись к стенке, и смотрел на них. Щека под бинтом ныла. Ноги в мокрых сапогах онемели. Винтовка лежала рядом, пустой магазин торчал вбок.
Козлов сидел напротив, у «максима», и не отпускал рукоятки. Руки свело, и он не мог их разжать. Пахомов подошёл, осторожно разогнул ему пальцы, один за другим.
— Молодец, связист, — сказал Пахомов. — Живой.
Козлов посмотрел на свои руки, красные, с содранной кожей на ладонях, и сказал:
— Я же блевал.
— Все блюют, — сказал Дроздов. Он стоял на бруствере, в полный рост, и курил открыто, не пряча огонёк: можно было, отошли. — Блюют, а потом стреляют. Нормально.
Сорокин достал из кармана блокнот и карандаш. Огрызок, тупой, грифель треснутый. Раскрыл на чистой странице и написал:
«Мам, у меня всё хорошо».
Подумал. Зачеркнул «хорошо». Написал «нормально».
Подумал ещё. Оставил как есть. Закрыл блокнот.
Глава 37
Дорога
28 августа 1939 года. Ловийса — шоссе Хельсинки—Выборг
Неверов поднял полк в четыре утра, когда второй эшелон ещё разгружался у причалов. Ждать полной выгрузки — терять сутки, а сутки — это мобилизация, резервы, контрудар. Дроздов сказал бы проще: пока не очухались — бей.
Колонна вышла в темноте, на ощупь, без фонарей. Первые полчаса шли городом — финские дома по обе стороны улицы, закрытые ставни, запертые двери. Ни одного жителя. Ловийса будто вымерла: то ли ушли сами, то ли сидели за ставнями и слушали, как мимо топают сапоги. Где-то хлопнула дверь — солдаты вскинули винтовки, оказалось: ветер.
За городом началась дорога. Не русский лес — светлый, редкий, сосновый, с гранитными валунами и мхом. Просёлок, утрамбованный щебнем, одна полоса, петляющий между холмами. По карте — тридцать два километра до шоссе. По карте. Карта не знала, что мост через речку Тесьё взорван.
Разведка донесла в шесть: мост разрушен, брод глубиной по пояс, на том берегу окопы. Неверов подъехал на трофейном велосипеде — первом, что попалось под руку, — посмотрел в бинокль. Речка узкая, метров двадцать, быстрая, с тёмной водой, которая на перекате белела пеной. На том берегу земляной бруствер — свежий, насыпанный наспех, лопаты ещё не убраны, торчат черенками вверх. За бруствером — люди. Немного, десятка три-четыре, в шинелях не по размеру, с винтовками. Не кадровые: движения суетливые, неуверенные. Резервисты, получившие повестки двадцать шестого и добравшиеся сюда на попутках.
— Миномёты вперёд, — сказал Неверов ротному. — Два залпа по брустверу, потом первый взвод бродом. Не геройствовать.
Миномёты отработали за минуту. Восемь мин по земляному валу — не точно, половина в воду, но достаточно: когда первый взвод полез в реку, с того берега стреляли уже не все. Перестрелка длилась десять минут. Финны отошли, оставив трёх убитых и двух раненых.
Раненых перевязали — санинструктор Гуляев, у которого руки не дрожали ни над своими, ни над чужими, — для него были не стороны, а раненые. Один из финнов был совсем молодой, лет восемнадцати, с осколком в плече. Пока Гуляев затягивал повязку, финн смотрел в небо и не издавал ни звука — только желваки ходили на скулах.
Неверов переправил полк за полтора часа. Сапёры бросили через речку два бревна, по ним — пехота, цепочкой, по одному, с винтовкой поперёк для равновесия. Бревно качалось, вода под ним бежала быстро, и каждый второй в какой-то момент терял шаг и замирал — руки врозь, — потом шёл дальше. Сорокапятки перетащили вброд, по пояс в воде, матерясь и скользя на камнях: орудие весило восемьсот килограммов, и на середине брода колёса ушли в ил по ступицу. Тащили верёвками, всем расчётом, плюс шестеро добровольцев из соседней роты. Вытащили. К девяти утра полк был на том берегу и двигался дальше.
Шоссе открылось в полдень.
Неверов увидел его с холма — и на секунду просто стоял, не отдавая приказов. Серая лента асфальта, прямая, широкая, с белой разметкой посередине. По финским меркам — магистраль. По советским — дорога, какой в большинстве мест, откуда пришли эти солдаты, не было вовсе. Единственная дорога, связывающая Хельсинки с Карельским перешейком, с Линией Маннергейма, с армией, сидевшей в бетонных казематах и ждавшей русского наступления с востока.