На шоссе шёл грузовик. Один, гражданский, с брезентовым кузовом — ехал на восток, к Выборгу, не подозревая ничего. Неверов опустил бинокль.
— Первый батальон — на шоссе. Перекрыть в обе стороны, блокпосты, завалы. Второй — оседлать высоту справа. Третий — резерв, в лесу. Миномёты на холме, сектор обстрела на запад, оттуда подойдут.
Батальон сбежал с холма по обочине — кто бегом, кто боком, придерживаясь за стволы, — и вышел на асфальт. Солдаты останавливались на секунду, глядя под ноги: ровный, гладкий, не чета деревенским просёлкам. Кто-то топнул каблуком, проверяя. Грузовик увидел их с полукилометра, затормозил с визгом, водитель выскочил и побежал в поле — в серо-зелёном, гражданском, не военный, просто человек, который вёз что-то из Хельсинки в Выборг и теперь бежал по жнивью, не оглядываясь.
Стрелять никто не стал.
Солдаты валили деревья поперёк дороги, раскатывали проволоку, рыли окопы в придорожных канавах. Работали молча, споро — за ночь и утро уже привыкли к этому ритму: копать, тащить, занимать. Сорокапятку затолкали на холм, замаскировали лапником. Связист протянул провод от командного пункта к батальону — двести метров по обочине, катушка за спиной, провод разматывался с тихим шипением.
К часу дня шоссе Хельсинки—Выборг было перерезано.
Труднее стало к вечеру.
С запада, со стороны Лахти, подошла финская колонна. Два грузовика с пехотой, человек шестьдесят, и бронеавтомобиль — шведский «Ландсверк», угловатый, с пушечной башней на приплюснутом корпусе. Не тяжёлый, не страшный по меркам настоящей бронетехники — но для пехоты в придорожных канавах страшный достаточно. Колонна шла уверенно: офицер на подножке головного грузовика, разведка по обочинам рассыпалась в цепь заранее.
Бронеавтомобиль упёрся в завал — спиленные сосны поперёк асфальта, кое-как, но достаточно. Башня развернулась, пушка — двадцать миллиметров — ударила по окопам короткими очередями. Снаряды мелкие, но частые, и земля запрыгала вдоль бруствера, выбивая из брёвен щепу. Пехота высыпала из грузовиков и рассредоточилась по канавам.
На холме, у сорокапятки, расчёт из пяти человек. Наводчик — ефрейтор Кулагин, двадцать четыре года, до армии работал слесарем на Кировском заводе. Смотрел в прицел, крутил маховик горизонтальной наводки. «Ландсверк» стоял боком, метрах в трёхстах — хорошая дистанция для сорокапятки, если попасть в борт, а не в лоб.
— Готов? — спросил командир орудия.
— Готов, — сказал Кулагин, не отрывая глаза от прицела.
Первый снаряд лёг в асфальт перед машиной — фонтан крошки, промах на метр. «Ландсверк» дёрнулся назад, башня развернулась в сторону холма. Двадцатимиллиметровка дала очередь по лапнику — ветки посыпались, один осколок срезал ухо заряжающему, тот зажал голову ладонью и потянулся за следующим снарядом молча, не отходя от орудия.
Второй снаряд попал в «Ландсверк» под башню. Тонкая шведская броня — двенадцать миллиметров — не выдержала: машина дёрнулась, из-под башни повалил дым, потом огонь. Экипаж полез через люки — двое выбрались, один не успел.
Без бронеавтомобиля финская пехота продержалась полчаса. Их было шестьдесят, Неверова — четыреста на этом участке, с миномётами и пулемётами. К семи вечера колонна отошла, оставив на шоссе горящий «Ландсверк» и два разбитых грузовика. Машина горела долго, до темноты, и дым от неё тянулся на восток, в сторону Выборга, густой и чёрный.
Финнов похоронили в придорожном кювете — неглубоко, земля здесь каменистая, — рядом с рядовым Лепёшкиным, единственным убитым за день: пуля в шею на переправе, умер раньше, чем Гуляев добрался до него. Гуляев поставил над Лепёшкиным крест из двух палок, связанных бинтом, и долго стоял рядом, не уходил.
Ночью Неверов вышел на связь с Ловийсой. Рация молчала минут десять, потом прорвалась сквозь треск — слова долетали кусками, но главное передал: шоссе перерезано, контратака отбита, потери незначительные.
Из Ловийсы ответили: артиллерийский дивизион на марше, будет к утру.
Неверов выключил рацию и сел у костра. Ординарец принёс тушёнку и сухари — горячего не было, кухня отстала на переправе, застряла с котлом в иле, вытащили только к вечеру. Неверов ел холодную тушёнку прямо из банки, запивал водой из фляги и смотрел на огонь. Костёр развели в яме, прикрытой шинелью с трёх сторон, — чтобы не было видно с дороги.