Завтра с запада придут не шестьдесят, а шестьсот. Финны мобилизуются, стягивают резервы — это закон любой войны, и здесь он работал так же, как везде. Вопрос не в том, придут ли, а в том, сколько продержаться, пока гарнизон Линии Маннергейма не начнёт задыхаться без снарядов и хлеба.
Три дня — столько отводил Шапошников ещё в Москве, перед посадкой на баржи. Три дня и финскому командованию придётся выбирать: снимать войска с Линии или терять их. Неверов доел тушёнку, выбросил банку в темноту и лёг спать прямо на шинели, не снимая сапог.
Глава 38
Котел
28 августа — 1 сентября 1939 года. Москва, Кремль
Шифровки приходили каждые два часа. Поскрёбышев приносил, клал на стол, уходил — бесшумно, как тень, которая научилась открывать двери.
Двадцать восьмого: «Шоссе перерезано. Неверов на позиции. Контратака отбита, потери незначительные. Арт. дивизион на марше к шоссе. Исаков».
Двадцать девятого, утро: «Финны атакуют шоссе с запада, до батальона с бронетехникой. Отбито. Неверов просит боеприпасы. Второй эшелон полностью выгружен. Исаков».
Двадцать девятого, вечер: «На перешейке — демонстрация по плану. Артподготовка, танки вышли на нейтральную полосу, финны ведут ответный огонь. Активных действий не предпринимаем. Мерецков».
Тридцатого: «Шоссе удерживается. Третий полк прибыл. На участке Неверова — бригада. Финны прекратили атаки, окопались в трёх километрах к западу. Исаков».
Листки горели хорошо, тонкая бумага схватывалась мгновенно, от уголка до уголка, и пепел в блюдце уже не помещался. Сергей раздвинул шифровки на столе, рядом с картой, и картина сложилась — не как мозаика, а как перелом кости на рентгеновском снимке: резко, сразу, целиком. Десант в Ловийсе перерезал единственную артерию, по которой финская армия дышала — снаряды, хлеб, приказы, подкрепления. Тридцать тысяч человек в бетонных коробках на Карельском перешейке остались без всего этого.
Он поднялся, подошёл к окну. Москва внизу — конец августа, серое небо с мутным пятном солнца, липы на бульваре ещё густые, но кое-где уже проступает усталость — свёрнутый лист, сухая ветка, запах прибитой дождём пыли. Внизу прогромыхал трамвай. Кто-то нёс авоську с хлебом — батон торчал из сетки и покачивался в такт шагам. Война шла в трёхстах километрах к северо-западу, а здесь батон в авоське, и это стоило хранить.
Шапошников пришёл в десять вечера, с папкой, в которой лежала свежая разведсводка. Сел напротив. На лице — привычная выдержка, но глаза чуть светлее обычного.
— Финны объявили всеобщую мобилизацию двадцать шестого, через три часа после высадки. Быстро. Но развёртывание идёт медленнее, чем по их плану: железная дорога к перешейку перерезана, резервисты из восточных районов не могут добраться. Основные силы мобилизуемых стягиваются к Хельсинки и Лахти. На перешейке — только то, что было до войны. Плюс пограничная стража.
— Настроения?
— Растерянность. — Шапошников позволил себе полуулыбку, редкую, почти незаметную. — Они ждали удара с востока. Готовились двадцать лет. Линия, доты, минные поля. А мы пришли с юга.
— Маннергейм?
— Маннергейм назначен главнокомандующим. Вернулся из отставки. Штаб в Миккели. Приказал: удержать Линию и ликвидировать десант. Но ликвидировать нечем — мобилизация не завершена, а те части, что собрали, нужны для защиты столицы.
Сергей кивнул. Маннергейм — семидесятидвухлетний солдат, умный, битый жизнью вдоль и поперёк — видел арифметику не хуже Шапошникова. Снять войска с Линии — обнажить перешеек. Оставить — и они сгниют без снабжения. Обе двери заперты, а окон в бетонном доте не бывает.
— Потери? — спросил Сергей.
— На двадцать девятое: убитых — двести тридцать семь. Раненых — шестьсот сорок два. Пропавших без вести — одиннадцать.
Восемьсот девяносто. Сергей сосчитал, прежде чем Шапошников назвал итог. В той войне, которую он помнил из учебников и документальных фильмов, за первые трое суток счёт шёл бы на тысячи — замёрзших, расстрелянных пулемётами на открытом льду, сожжённых в подбитых танках.
Но от этих восьмисот девяноста легче не становилось. Двести тридцать семь раз кто-то не вернётся. Двести тридцать семь писем, которые полевая почта понесёт по стране — в Вологду, в Тамбов, в Омск, в рабочие посёлки и колхозные деревни. Плата. Он знал о ней, когда утверждал план. Принял заранее. Но принять заранее и нести потом — вещи настолько разные, что между ними пропасть.
— Подкрепления Неверову?