Молотов поправил пенсне. Пауза длилась дольше обычного — не та, что означает несогласие, а та, когда человек решает, стоит ли задавать вопрос, ответ на который может его испугать. Решил, что не стоит.
— Я свяжусь со Стокгольмом.
Молотов ушёл. Кабинет опустел. Кресло напротив ещё хранило вмятину — Молотов сидел тяжело, всем весом, как человек, не привыкший к пустым стульям. Сергей смотрел на это кресло и думал о Якове. Где он сейчас? Жив ли? Халхин-Гол остался позади, но почта оттуда шла неделями, а иногда не доходила вовсе. Строчка в наградном списке — «Джугашвили Я. И., лейтенант, в строю» — последнее, что он видел. Три слова. Живой — и больше ничего.
За стеной, на Спасской, пробило полночь. Тридцать первое августа кончилось. Начинался сентябрь.
А с ним — война. Не эта, финская, почти законченная. Большая.
Первого сентября, в четыре сорок пять утра по берлинскому времени, немецкие войска перешли польскую границу.
Сергей узнал в шесть утра. Шифровка, четыре строчки. Прочитал, поднёс к пепельнице, чиркнул спичкой. Бумага вспыхнула, скрутилась, почернела. Закурил трубку от той же спички.
За окном — московское утро, тёплое, прозрачное, с тем особенным сентябрьским светом, когда тени длиннее, чем летом, а небо выше. Город не знал. Через час узнает — из радио, из газет, из разговоров на трамвайной остановке. А пока — чай, газета, пуговица на пальто, портфель, проходная. Обычное утро, какие он сам помнил из той, прежней жизни — казарменный подъём, построение, автобус до части. Жизнь, в которой самой большой бедой был невыспавшийся дежурный по роте. Для Польши это утро — последнее мирное. Для Москвы — нет: часы ещё тикали.
Он стоял у окна и смотрел вниз. На соседней крыше голубятник выпустил стаю — белые точки взмыли в серое небо, закружились, рассыпались и снова сбились в ком. Голубятник стоял, задрав голову, следил за ними. Кепка сползла на затылок. Не знал ничего. Ещё не знал.
А на столе — две войны. Одна затухала: финны просили перемирия через шведов, дело шло к договору. Другая занималась: танки Гудериана ломились через Померанию, Люфтваффе бомбило Варшаву, а на дорогах Мазовии колонны беженцев, которых расстреливали с бреющего полёта.
Скоро те же танки развернутся на восток. Два года. Может, чуть меньше — если Гитлер заторопится.
Но сперва закончить здесь. Финляндия — маленькая война, которую мир не заметит за большой. Закончить быстро, пока Европа смотрит в другую сторону.
Голуби на крыше всё кружились. Голубятник не уходил.
Сергей снял трубку телефона.
— Поскрёбышев. Молотова и Шапошникова. Через час.
Глава 39
Перешеек
30 августа — 1 сентября 1939 года. Линия Маннергейма, укрепрайон Суммаярви
Капитан Лайне не спал третьи сутки.
Не потому что стреляли — стреляли мало. Русские ограничивались артиллерией: утром два часа, вечером два часа, как заводская смена. Снаряды ложились перед линией, в нейтральную полосу, иногда залетали в лес, где не было никого, кроме белок и нескольких гнёзд на сухостое. Точность скверная. Ущерб минимальный: разбитый блиндаж, перебитая телефонная линия, один раненый — рядовой Хейкки из третьего взвода, осколок в предплечье, лёгкий. Хейкки перемотали бинтом и он тут же попросил закурить.
Лайне не спал, потому что не понимал.
Пять дней назад русские высадились в Ловийсе. Об этом он узнал двадцать седьмого из телефонограммы штаба батальона, скупой и невнятной: «Десант противника на южном побережье. Сохранять позиции. Подробности следуют». Подробности не последовали. Телефон проработал ещё два дня, потом замолк — не обрыв провода, а тишина коммутатора в Выборге, как будто там некому стало снимать трубку.
Рация оставалась. По ней долетали обрывки: русские перерезали шоссе… резервы из Лахти контратакуют… отбиты… снова атакуют. Потом: шоссе по-прежнему у русских, подходят танки. А потом — приказ из Миккели, от самого маршала: «Удерживать Линию. Помощь будет.»
Помощь. Лайне стоял у амбразуры и думал: откуда? Арифметику он знал не хуже штабных. Резервисты из Оулу и Тампере добирались до перешейка через Хельсинки, по железной дороге. Дорога шла через Ловийсу. Ловийса у русских. Значит — кружным путём, через Миккели и Лаппеенранту, двое суток вместо десяти часов. Если русские не перережут и этот маршрут.
Дот «Sk-5», один из семнадцати на его участке. Метр двадцать бетона, четыре слоя арматуры, амбразура на восток — на лес, на просёлок, по которому должны были прийти русские. Пулемёт «Максим», финский, переделанный, с водяным охлаждением, стоял на станке за бронещитком. Двадцать лент по двести пятьдесят патронов. Хватит на день тяжёлого боя. На два, если жать на гашетку с перерывами.