Он вернулся к столу. Взял чистый лист, не тот, с четырнадцатью пунктами, а новый. И написал сверху, крупно, по-сталински:
«Кронштадт. Март. Совещание по флоту. Вопрос: канонерские лодки.»
Через полтора месяца он поедет в Кронштадт. Посмотрит на форты, на арсеналы, на верфи. И задаст морякам вопрос, который перевернёт подготовку к финской кампании: а что, если поставить эти пушки на баржи?
Но сначала — порох. Без пороха не будет ни снарядов, ни канонерок, ни десанта. Без пороха вообще ничего не будет.
К вечеру на столе лежали три документа, готовых к подписи.
Первый — постановление Совнаркома о перераспределении хлопка в пользу пороховых заводов. Текстильная промышленность теряла восемь процентов поставок. Нарком лёгкой промышленности будет в бешенстве, но в бешенстве на Сталина не возражают. Возражают тихо, в записках, которые Поскрёбышев кладёт в стопку «к сведению» и которые Сергей читает, но не отвечает. Молчание Сталина — тоже ответ, и ответ недвусмысленный.
Второй — приказ о форсировании работ по нитроглицериновому пороху с добавкой централита. НИИ-6 переводился на круглосуточный режим работы. Отдельным пунктом: «Заключённого спецконтингента Бакаева А. С. освободить из ОТБ-6, восстановить в должности начальника лаборатории НИИ-6». Бакаев получал всё, что просил, и то, что не просил тоже: два дополнительных лаборанта, новый спектрограф из Германии (если удастся купить) или из Америки (если не удастся) и личную телефонную линию с Поскрёбышевым. Последнее было важнее спектрографа: прямой доступ к секретарю Сталина означал, что любой бюрократический затор будет расчищен за часы, а не за месяцы.
Третий — директива ГАУ о проведении полной ревизии артиллерийских складов Балтийского, Черноморского и Тихоокеанского флотов с целью выявления годных боеприпасов дореволюционного производства. Отдельным пунктом: составить спецификацию для перезарядки годных снарядов крупного калибра (152 мм и выше). Срок — один месяц.
Сергей подписал все три. Четвёртый документ, кадровый, о Кулике, он подготовил, но не подписал. Пока. Нужен повод, конкретный, неоспоримый, такой, чтобы даже Ворошилов не смог возразить. Кулик сам его даст. Некомпетентные люди всегда дают повод; нужно только подождать.
Фамилия «Сталин» ложилась на бумагу привычно: рука выводила буквы автоматически, без участия сознания, как выводит подпись каждый человек, подписавший десятки тысяч документов. Разница была в том, что под каждой такой подписью запускался механизм, приводивший в движение заводы, наркоматы, институты, — механизм, который мог поднять страну или раздавить человека и который Сергей использовал с осторожностью сапёра, работающего с неразорвавшимся снарядом.
Порох. Хлопок. Спирт. Централит. Заводы. Снаряды. Канонерки.
Цепочка, в которой каждое звено зависело от предыдущего, и если хоть одно выпадало, рвалась вся.
Он убрал подписанные документы в папку, погасил лампу. За окном Москва, ночная, зимняя, с жёлтыми пятнами фонарей и белыми полосами снега на крышах. Город, который жил своей жизнью: ходил на работу, стоял в очередях, водил детей в школу, читал «Правду» за завтраком, и не подозревал, что где-то в недрах Кремля, за двумя рядами охраны и тремя запертыми дверями, человек в полувоенном кителе только что подписал три бумаги, от которых зависело, будет ли у этого города будущее.
Глава 8
Оружие
( ПыСы: Дайте уже раз и на всегда разберёмся. Я использую нейронку для исправления текста потому как:
А. Не тружу с орфографией
Б. Редактор будет тубо дешевле и непонятно какого он еще качества.
Так что комментарии про ии смешно было первые две книги. Теперь не более реакции " Ну что за дурачок «. Тем-более что все они от людей без аватарки. А если вас что-то не устраивает, то есть такая галочка» скрыть работы автора")
18 февраля 1939 года. Москва, Кремль
К половине десятого все уже собрались. В Кремле не опаздывали, и дело было не только в страхе, хотя наследие тридцать седьмого года выветривалось медленно. Просто так было заведено. Сталин начинал вовремя, и горе тому, кто входил после него. Не расстрел, те времена прошли, но взгляд. Короткий, тяжёлый, из-под густых бровей. После такого взгляда хотелось провалиться сквозь дубовый паркет.