Говорил спокойно, без повышения голоса. Но в этом спокойствии была тяжесть опыта, оплаченного кровью. Испанской, советской, интербригадовской. Мадрид, Теруэль, Альфамбра. Малиновский видел всё лично, изнутри, с автоматом в руках, а не из штабной палатки.
— Товарищи, — продолжил он, — в Испании мы потеряли за один штурм деревни, двенадцать домов, семьдесят жителей до войны, два батальона. Восемьсот человек. Потому что командиры не знали, как брать дом. Гнали цепью через улицу, а из каждого окна бил пулемёт. Потом научились. Перестали гонять цепями. Стали работать группами по три-пять человек. Огневая, штурмовая, резерв. Потери упали в пять раз.
Он обвёл группу взглядом.
— В пять раз. За один месяц обучения. Тридцать дней учёбы, и люди перестают умирать зря. Вопрос: есть ли у нас этот месяц?
Риторический вопрос. Малиновский знал ответ. Месяц был. И два, и шесть, и год. Потому что человек за деревьями, которого Малиновский уже заметил, по четырём серым теням охраны, которые невозможно не заметить, если ты ветеран, дал ему время. Дал должность, мандат, людей. Осталось использовать.
⁂
Сергей вышел из тени, когда Малиновский перешёл к практической части. Разделил группу на тройки и начал отрабатывать штурм макета вживую. Двадцать полковников и комбригов, которые командовали полками и дивизиями, ползли по мёрзлой земле с учебными гранатами, кричали «Готов!» и «Огонь!», лезли в окна макета и спотыкались о порог. В сапогах и шинели лезть в окно — задача нетривиальная даже для молодого бойца. Для пятидесятилетнего комбрига — подвиг.
Малиновский наблюдал, поправлял, показывал. Один раз сам полез в окно, демонстрируя технику: перекат через подоконник, уход влево от проёма, автомат вперёд, зачистка комнаты. Быстро, чётко, экономно. Ни одного лишнего движения. Двадцать лет опыта, от Первой мировой через Гражданскую до Испании, в каждом жесте.
— Товарищ Сталин, — Малиновский повернулся к нему, когда Сергей подошёл. Козырнул коротко, по-фронтовому, без щёлканья каблуками. Двадцать командиров замерли. Кто в окопе, кто у стены макета, кто на четвереньках перед «дверным проёмом». Секунду назад они были курсантами, потными, грязными, увлечёнными. Теперь — застывшие маски, которые появляются у советских командиров при виде Сталина.
Сергей поднял руку: продолжайте. Повернулся к Малиновскому.
— Родион Яковлевич, покажите мне всё. Не для парада, как есть.
Малиновский кивнул и повёл его по полигону. Три учебных площадки: городской бой, штурм укреплений, бой в лесу. На каждой макеты, окопы, мишени, ориентиры. На площадке «укрепления» стояло нечто, от чего Сергей остановился.
Бетонный куб. Невысокий, метра два с половиной, три в ширину, с узкой горизонтальной щелью амбразуры и скошенной верхней плитой. Грубый, угловатый, серый, как надгробный камень. Макет ДОТа. Не полноразмерный, уменьшенный, но достаточно точный, чтобы по спине пробегал холодок.
— По чертежам Дмитрия Михайловича, — сказал Малиновский, заметив его взгляд.
— Карбышева?
— Так точно. Он прислал схему финского ДОТа, типового, линии Маннергейма. Стены метр бетона, вооружение один-два пулемёта, гарнизон десять-двадцать человек. — Малиновский обошёл макет, постучал по стене кулаком. Звук глухой, каменный. — Мы построили три штуки. Отрабатываем подходы. Сапёры — подрывной заряд к стене, пехота — подавление амбразур, штурмовая группа через крышу. Дмитрий Михайлович приезжал на прошлой неделе, смотрел, поправил кое-что. Говорит, нужен полноразмерный полигон с настоящим бетоном, настоящими амбразурами.
— Будет. В Карелии. Через месяц.
Не уточнил. Малиновский не спрашивал. Между ними установилось молчаливое понимание людей, работающих над одной задачей и не нуждающихся в лишних словах. Малиновский знал, что готовится что-то большое. Не знал что и не должен был знать. Его дело — учить людей воевать. Куда их пошлют — решат наверху.
⁂
Обед в офицерской столовой, за общим столом, с курсантами. Сергей настоял. Смирнов побледнел, Власик скрипнул зубами, но приказ есть приказ. Щи из кислой капусты, каша гречневая с тушёнкой, хлеб чёрный, тяжёлый, настоящий армейский. Сергей ел молча, наблюдая за курсантами. Двадцать полковников и комбригов, которые час назад ползали по грязи, сидели с прямыми спинами и не решались поднять ложку раньше Сталина.