Париж: «Даладье вызвал немецкого посла. Выразил протест. Реальных последствий не ожидается. Линия Мажино усиленно патрулируется, но мобилизация не объявлена».
Варшава: «Бек заявил о готовности защищать суверенитет Польши всеми средствами. Одновременно поляки аннексировали Тешинскую область, воспользовавшись распадом Чехословакии. Шакал, подбирающий объедки со стола льва».
Последняя фраза не из телеграммы. Это Черчилль, его будущее определение Польши, которое Сергей помнил из прошлой жизни. Но оно подходило идеально.
Рим: «Муссолини поздравил Гитлера. Итальянская пресса одобряет восстановление порядка в Центральной Европе».
Токио: «Квантунская армия наращивает силы на границе с Монголией. Антисоветская риторика в военных кругах усиливается».
Одинаковый узор: протоколы, ноты, протесты — слова, за которыми не стояло ничего, кроме бессилия и страха. Европа была похожа на коммунальную квартиру, жильцы которой слышали, как за стеной убивают соседа, и запирали двери на замок, утешая себя тем, что убийца придёт не к ним.
Сергей отложил телеграммы, откинулся в кресле и потёр виски. За окном начинало сереть, мартовский рассвет, медленный, нехотя сочившийся сквозь облака. Через три часа Москва проснётся, пойдут трамваи, загудят заводы, газетчики на углах будут выкрикивать заголовки. «Правда» напечатает нейтральную заметку на третьей полосе — «События в Чехословакии» — без комментариев, без оценок. Рядовой москвич прочтёт, покачает головой и пойдёт на работу. Прага далеко. Не его война.
Но это была его война. Потому что тридцать пять чехословацких дивизий, обученных, вооружённых, мотивированных, которые могли бы стоять на пути вермахта, теперь не существовали. Потому что заводы «Шкода» — пушки, танки, стрелковое оружие — теперь клепали технику для Гитлера, а не против него. Потому что горные укрепления Судет, которые немцы не смогли бы взять штурмом без огромных потерь, были сданы в Мюнхене росчерком чемберленовского пера.
Арифметика была простой и жестокой. Полгода назад вермахт имел на восточном направлении сорок две дивизии. Теперь, поглотив чехословацкую армию и промышленность, шестьдесят с лишним. И эти шестьдесят смотрели не на запад, а на восток. На Варшаву. А потом на Минск, на Киев, на Москву.
Дверь бесшумно приоткрылась. Поскрёбышев показался на пороге.
— Чай, товарищ Сталин?
— Да. И позвоните Молотову, Ворошилову, Шапошникову. Совещание в двенадцать. Узким составом.
⁂
В полдень — узкое совещание. Молотов, Ворошилов, Шапошников. Четверо в кабинете, не считая Поскрёбышева, который сидел в приёмной за закрытой дверью и записывал протокол по памяти — позже, с разрешения.
Молотов пришёл первым, в тёмном костюме, при галстуке, с кожаным портфелем, который он носил с собой всегда, как хирург носит саквояж. Лицо непроницаемое, сосредоточенное. Молотов не умел удивляться: каждое событие, даже катастрофическое, воспринималось им как задача, требующая решения, а не как повод для эмоций. Сел слева от Сергея, раскрыл портфель, достал папку с аккуратно подшитыми телеграммами и своими заметками на полях.
Ворошилов — в маршальском мундире с полным иконостасом наград, грузный, красный, с тяжёлым дыханием человека, которому тесно в собственном теле. Нарком обороны выглядел так, как будто его подняли среди ночи, что было правдой. Сел напротив, положив на стол кулаки, большие, крестьянские, с коротко остриженными ногтями. На безымянном пальце обручальное кольцо, вросшее в мясо.
Шапошников вошёл последним, бесшумно, как входят люди, которые привыкли не привлекать к себе внимания. Борис Михайлович — худой, прямой, в наглаженном мундире без единой лишней складки, с пенсне на тонком носу. Бывший штабс-капитан царской армии, перешедший к красным по убеждению и ставший лучшим штабным умом Красной армии. Под мышкой папка и скатанная в трубку карта. Сел справа, развернул карту Европы на столе, большую, свежеотпечатанную, испещрённую карандашными пометками, которые он нанёс утром.
— Итак, — сказал Сергей. Не «добрый день», не «товарищи», просто «итак». Все понимали, о чём речь.
— Мюнхен мёртв, — произнёс Молотов. В голосе не раздражение, скорее холодное удовлетворение врача, чей диагноз подтвердился вскрытием. — Англия и Франция неспособны остановить агрессию. Ни дипломатией, ни силой. Гарантии — макулатура. Единственное, что имеет значение, — армия, готовая стрелять. Их армии стрелять не хотят.
— Кто следующий? — Ворошилов задал вопрос, который висел в воздухе с рассвета.