Шапошников взял карандаш и показал по карте, точно, как указкой на лекции в академии:
— Вот. Польша. Зажата между Германией с запада и Восточной Пруссией с севера. Данцигский коридор, — карандаш обвёл узкую полоску, отделявшую Восточную Пруссию от основной Германии, — нож, приставленный к горлу. Чехословакия закрывала южный фланг Польши, теперь его нет. Заводы «Шкода» усилили вермахт на тысячу танков в год. Гитлер потребует вернуть Данциг и предоставить экстерриториальный коридор. Поляки откажут, честь не позволит.
Шапошников сделал паузу, поправил пенсне и продолжил уже другим тоном, суше, жёстче, как читают сводку потерь:
— Но это ещё не всё. Чехословакия — это не только территория. Это ресурсы. Я подсчитал утром. Вермахт получил: четыреста шестьдесят девять танков, в основном LT-35 и LT-38, приличные машины, не хуже немецких троек. Тысячу пятьсот самолётов. Больше двух миллионов винтовок. Сорок три тысячи пулемётов. И главное — заводы. «Шкода» и ЧКД — это танковое производство мирового уровня. К осени немцы поставят чешские машины на поток для собственных дивизий. Лёгкий танк, двадцать пять миллиметров брони, тридцатисемимиллиметровая пушка. Не чудо, но массовый и надёжный. Ими укомплектуют несколько танковых дивизий.
Ворошилов выругался, тихо, себе под нос, но все услышали.
— Это значит, — Шапошников обвёл карандашом всю Германию, — что к сентябрю вермахт будет иметь около ста дивизий, из них шесть танковых и четыре моторизованных. Против Польши хватит половины. Остальные на западе, для прикрытия от Франции, которая не нападёт.
— Не нападёт, — подтвердил Молотов. — У Даладье нет ни армии, ни воли.
— Сроки? — спросил Молотов.
— Вермахт развёрнут для оккупации Чехословакии, — Шапошников провёл карандашом вдоль германо-польской границы. — Перегруппировка займёт четыре-пять месяцев. В зимнюю кампанию немцы не вступят, не их школа. Значит, конец лета. Сентябрь.
Карандаш двинулся дальше на восток, к жирной красной линии.
— А после Польши? — Молотов произнёс это тихо, глядя на карту.
— После Польши — мы, — сказал Сергей.
Тишина. Не пустая, а плотная, как вода, давящая на уши, на грудь. Ворошилов побагровел, набычился, но промолчал. Молотов сцепил пальцы под столом — единственный жест, выдававший волнение. Шапошников поправил пенсне.
Сергей стоял у карты, спиной к окну. Его тень, невысокая, коренастая, падала на Европу, накрывая Польшу и Прибалтику.
— «Жизненное пространство на востоке» — не риторика, — продолжил он. — Это программа. Написанная чёрным по белому. Мы — цель. Не Франция, не Англия. Мы. Вопрос только, когда.
— И что мы делаем? — Ворошилов спросил это так, как спрашивают перед атакой: не «зачем», а «как».
— Двойную игру. Переговоры с Англией и Францией продолжаем. Если предложат реальный военный союз, с конкретными обязательствами, с армиями, с планами развёртывания, мы согласимся. Но я не верю, что предложат. Пришлют чиновников без полномочий на тихоходном пароходе.
— А когда не предложат? — Молотов поднял глаза от карты.
— Берлин. Договор о ненападении. Секретный протокол о разделе Восточной Европы. Время — полтора-два года. Хватит, чтобы перевооружиться.
— Соглашение с Гитлером, — Молотов произнёс это ровно, без интонации. Констатация факта, не вопрос и не возражение.
— Да. С человеком, который считает нас недочеловеками. Не стану делать вид, что это красиво. Но выбор между договором и войной, к которой мы не готовы. Каждый купленный день пойдёт на подготовку. Каждый.
Молотов кивнул одним коротким движением, как ставят точку. Ворошилов — медленнее, с усилием, будто соглашался не головой, а всем телом. Шапошников — по-военному, сухо: принято к исполнению.
— Вячеслав Михайлович, начинайте зондаж. Через послов, через торгпредов. Осторожно. Обозначьте, что Москва открыта к разговору. Борис Михайлович, — это Шапошникову, — подготовьте Генштабу аналитическую записку по Польше. Численность вермахта, направления ударов, сроки. Климент Ефремович, — Ворошилову, — проверка боеготовности западных округов. Тихо, без шума.
Совещание закончилось за тридцать минут. Три решения: продолжать переговоры с Западом, начать зондаж Берлина, усилить разведку. Три решения, каждое — звено цепи, которая тянулась из этого кабинета в август, в сентябрь, в ноябрь, и дальше, за горизонт.
Когда все ушли, кабинет опустел. Табачный дым — Ворошилов курил папиросы, не спрашивая разрешения, — стоял слоями в воздухе, медленно растягиваясь к потолку. Карта Шапошникова осталась на столе, развёрнутая, с карандашными стрелками, упиравшимися в советскую границу. Рядом пустые стаканы, блюдце с окурками, листок бумаги, на котором Молотов записывал тезисы своим аккуратным бухгалтерским почерком.