Сергей сел за стол. Не к окну, за стол, перед картой. Положил ладони на бумагу, словно мог через прикосновение почувствовать пульс Европы: её страх, её растерянность, её обречённость.
Он сидел за этим столом, в этом кабинете, в этом теле — и что он успел? Перебрал в уме, как перебирают фишки на столе.
Тухачевский — жив. Не расстрелян, как в реальной истории, а командует армией. Реформирует, модернизирует, строит. Один этот факт стоил больше, чем всё остальное вместе взятое, потому что Тухачевский был мозгом, который Красная армия потеряла в тридцать седьмом и без которого влетела в сорок первый слепой и глухой.
Кошкин — работает. А-32 на испытаниях, комиссия признала машину перспективной. Через год — Т-34. Танк, который изменит войну, если успеть запустить серию. А броню для него даст Ижорский завод, потому что линкоры больше не съедают сталь.
Линкоры — остановлены. Тевосян принёс расчёт точно в срок, двадцать второго февраля: четыре с половиной миллиарда рублей, сорок восемь тысяч тонн бронестали, четыре стапеля. Всё это теперь идёт на тральщики, эсминцы, десантные баржи. Маленькие, некрасивые, незаметные корабли, которые спасут тысячи жизней.
Авиация — четыре КБ вместо одного. И-180 Поликарпова на конвейере в Горьком, буксует, бракует, но движется. Чкалов в Липецке натаскивает первую учебную дюжину лётчиков, на прототипы — ни ногой, держит слово. И-26 Яковлева на бумаге, через год будет в металле. ЛаГГ Лавочкина из берёзы и бакелита, страховка от дефицита дюраля. Ил-2 Ильюшина — бронированный штурмовик, «чёрная смерть», которую немцы ещё не подозревают. Не один лучший, а много разных. Не идеальное — достаточное.
Дегтярёв — упрощённый ППД. Штампованный корпус вместо фрезерованного. К ноябрю шесть тысяч автоматов для штурмовых и егерских батальонов.
Карбышев — учебный центр в Карелии. Три штурмовых батальона и три егерских. Шесть тысяч автоматов, шесть батальонов. Люди, которые умеют вскрывать ДОТы и захватывать причалы.
Исаков — канонерки из речных барж. Царские пушки, царские снаряды. Двадцать два года на складах, и наконец пригодятся.
Порох — Бакаев вытащен из шарашки, централит форсируют, чешских химиков ищут по всей Европе — НКВД вышел на след инженера Новотного в Париже, вербовка в процессе. Казанский завод на ревизии. Пермский комбинат ускоряют. Арифметика по-прежнему страшная, пятьдесят тысяч тонн против ста шестидесяти восьми, но машина хотя бы заработала.
Малиновский — учебные группы. Испанский опыт, превращённый в методики. Связь, координация, инициатива.
Экспедиция Малышева — где-то в горах Тамдытау, ищет золото, которое в реальной истории найдут только через двадцать восемь лет.
Много. И мало. Потому что впереди шесть месяцев до мировой войны, полтора года до вторжения, и список того, что не сделано, был в десять раз длиннее списка сделанного. Новые дивизии не сформированы. Укрепления на западной границе не достроены. Авиация в процессе перевооружения, половина полков на старой технике. Флот слаб, промышленность медлительна, кадры недостаточны.
Успеет ли? Этот вопрос стоял за каждым решением, за каждым совещанием, за каждым бессонным часом в этом кабинете. Ответа не было, потому что ответ зависел не только от него.
Сергей подошёл к окну. Ночной Кремль: пустой двор, мокрый камень, одинокий часовой у Спасских ворот, фонарь, качающийся от ветра. Мартовская ночь, промозглая, нестойкая, висела над Москвой. На третьем этаже горело одно окно.
Мартовские иды. День, когда убили Цезаря. День, когда другой диктатор убил другую страну — не ножом, а танками. Совпадение, которое никому, кроме него, не было заметно. Впереди шесть месяцев до войны, которая изменит мир. Шесть месяцев — это много, если знать, на что их тратить.
Глава 13
Наледь
Пы: Автор получил комстатус, так что жду вопли в комментах, что как это можно за свою работу деньги просить)
17 марта 1939 года. Москва, Кремль
Рапорт лежал под грифом «Секретно. Лично», в конверте из плотной жёлтой бумаги, запечатанном сургучом с оттиском печати Ленинградского военного округа. Поскрёбышев положил его поверх остальной почты, молча, но с едва уловимым нажимом, который означал: это важно. За без малого три года Сергей научился читать язык Поскрёбышева: не слова, которых тот почти не произносил, а жесты: как положил папку, в каком порядке, куда — сверху или снизу стопки. Поскрёбышев был идеальным фильтром между Сталиным и миром, и если что-то пробивалось через этот фильтр первым — значит, Поскрёбышев считал это срочным.