Рапорт Мерецкова он убрал в отдельную папку, ту, которая стояла в правом нижнем ящике стола и которую Поскрёбышев обозначил аккуратной наклейкой: «Финляндия». Папка росла — медленно, но неуклонно. Отчёты разведки, схемы укреплений, карты Карельского перешейка и южного побережья Финляндии, заметки о флоте, о десантных средствах, о пропускной способности портов. И теперь рапорт о том, что армия, которая должна всё это исполнить, не может пройти тридцать километров по снегу.
Через пять дней Сергей поедет в Кронштадт. Посмотрит на форты, на арсеналы, на серую мартовскую воду Финского залива. Поговорит с Исаковым. И задаст вопрос, который перевернёт всю подготовку: а что, если не штурмовать Карельский перешеек — а обойти? С моря. С канонерками. С теми самыми царскими снарядами, для которых уже делают новые пороховые заряды.
Но это — через пять дней. А сегодня — рапорт Мерецкова и простая, жестокая правда: армия не готова. Ещё не готова. И его задача — сделать так, чтобы к ноябрю она стала готова. Или хотя бы — готовее, чем в той истории, где всё пошло не так.
Сергей погасил лампу. За окном мартовский вечер, ранняя темнота, огни Москвы в мокром тумане. Где-то за тысячу километров Ленинград, казармы, учебные плацы, бойцы в тонких шинелях, которые через девять месяцев пойдут в бой. Они ещё не знали куда. Они ещё не знали зачем. Но он знал. И от этого знания, от проклятого, бесценного, мучительного знания из будущего не было лекарства.
Только работа. Каждый день. Каждый час. Каждая записка, каждый приказ, каждый телефонный звонок, кирпич в стену, которую он строил между своей страной и катастрофой.
Рапорт Мерецкова лёг в папку. Папка вернулась в ящик. Ящик закрылся.
А за стеной, в приёмной, зазвонил телефон, и Поскрёбышев, который никогда не спал, снял трубку, и новый день продолжился, бесконечный, как зима, и необходимый, как хлеб.
Глава 14
Кронштадт
22 марта 1939 года. Кронштадт.
Катер шёл по Финскому заливу, разрезая свинцовую мартовскую воду, покрытую тонкой коркой льда, которая хрустела под форштевнем и расходилась мелкими осколками, как разбитое зеркало. Берега Кронштадта вырастали впереди, серые, низкие, с силуэтами фортов, казарм, портовых кранов. Город-крепость, город-база, город, построенный Петром для того, чтобы стеречь подходы к Петербургу с моря. Двести тридцать лет на посту, и всё ещё на посту.
Сергей стоял на носу катера, подставив лицо ветру. Холодно, минус пять, но после московских морозов казалось почти тепло. Рядом Власик и двое охранников, мрачные и зелёные от качки. Они привыкли к машинам, а не к кораблям, и Финский залив в марте не лучшее место для первого морского опыта.
Визит был незапланированным. Поскрёбышев связался с Исаковым только сегодня утром, в семь часов, когда Сергей уже садился в поезд на Ленинградском вокзале. «Товарищ Сталин прибудет в Кронштадт к полудню. Подготовить базу к осмотру». Всё. Без подробностей, без предупреждения о том, что именно вождь хочет увидеть.
Исаков. Иван Степанович. Ещё месяц назад — заместитель наркома ВМФ в Москве, кабинетный адмирал, составлявший справки и принимавший делегации. Но тот февральский разговор по телефону, про линкоры, тральщики и Финляндию, решил дело. Исаков ответил правильно, как моряк, а не как чиновник. И Сергей, не откладывая, вернул его на Балтику: в начале марта снял Левченко, отправил на Черноморский флот, а Исакова назначил командующим. Левченко обиделся, Чёрное море считалось понижением, но промолчал. Исаков не обиделся. Исаков вернулся в Кронштадт, как возвращаются домой.
Он встречал на пристани. Высокий, подтянутый, в чёрном флотском кителе и фуражке с крабом. Лицо волевое, с тонкими чертами, выдававшими скорее интеллектуала, чем строевого моряка; Исаков и был интеллектуалом: образованный, начитанный, говоривший на четырёх языках. Но при этом боевой офицер, прошедший гражданскую войну и знавший флот от киля до клотика.
— Товарищ Сталин, — он козырнул чётко, как по учебнику. — База готова к осмотру.
Сергей пожал ему руку и сразу пошёл по пристани, не дожидаясь приглашения. Исаков зашагал рядом, подстраиваясь под быстрый, невысокий шаг вождя.
Кронштадт. Гранитные набережные, потемневшие от времени и балтийской сырости. У стенки корабли: эсминцы, подводные лодки, тральщики. Серые борта, белые номера, красные флаги на корме. Доки, огромные каменные ящики, в которых корабли поднимали из воды для ремонта. Склады, длинные приземистые здания из красного кирпича, построенные ещё при Александре Третьем, с полукруглыми окнами и чугунными дверями.