— Канонерские лодки, — сказал Исаков. Голос его изменился, в нём появилось то, чего не было раньше: профессиональный интерес, азарт моряка, увидевшего задачу. — Мелкосидящие, бронированные, с тяжёлым вооружением. Для действий в шхерах и на мелководье.
— Именно. Сколько можно построить за шесть месяцев?
Исаков посмотрел на карту, на Сомова, в потолок, считая.
— Если использовать корпуса речных барж с Невы и Ладоги, переоборудовать, усилить набор, навесить бронеплиты… Шесть-восемь единиц. Больше не успеем. Орудия ставим те, что есть: двенадцать шестидюймовых Кане, шесть восьмидюймовых, три девятидюймовых. Двадцать один ствол на восемь бортов — по два-три орудия на каждый.
— Скорость?
— Восемь-десять узлов. Не гоночные яхты. Но для подхода к берегу и огневой поддержки — достаточно.
— Финские броненосцы?
Исаков нахмурился.
— «Вяйнемёйнен» и «Ильмаринен». Десятидюймовые орудия, хорошая броня. Серьёзные корабли. Но их двое. А наших «утюгов» будет восемь. И мы пойдём под прикрытием эсминцев и авиации. В шхерах их десятидюймовки бесполезны на средних дистанциях. Наши нет.
— Значит, справимся.
— Справимся, товарищ Сталин.
Сергей повернулся к Сомову.
— Фёдор Ильич, покажите мне склады.
Они прошли через внутренний двор базы, мимо орудийных мастерских, цепных кладовых, причалов, где подводные лодки стояли у стенки, похожие на спящих китов. Арсенал номер три оказался массивным зданием из гранитных блоков, построенным при Александре Втором, с полукруглыми сводами, толстыми стенами и чугунной дверью, которую Сомов открыл связкой ключей, позвякивавших, как колокольчики.
Внутри прохладно, сухо, тихо. Пахло пушечным салом, старой медью и камнем. Стеллажи от пола до потолка, на них ящики. Деревянные, с трафаретными надписями на дореволюционном русском, с ятями и ерами. Сомов открыл один — внутри, в промасленной бумаге, лежали снаряды. Шестидюймовые бронебойные — тяжёлые, длинные, с латунными гильзами и стальными головками, тускло блестевшими в свете электрической лампы.
Сергей взял один снаряд двумя руками — килограммов сорок. Тяжёлый, гладкий, холодный. Сталь, отлитая и выточенная тридцать лет назад, на заводах, которых больше нет, рабочими, которых больше нет, для кораблей, которых больше нет. Снаряды пережили революцию, гражданскую войну, двадцатые, тридцатые. Лежали в темноте, в каменных сводах Кронштадта, и ждали.
Дождались.
— Четыре тысячи, — сказал Сергей, ставя снаряд обратно в ящик. — И ещё тысяча — восьми- и девятидюймовых. Хватит, чтобы перемолоть любую береговую оборону в Финском заливе.
Исаков стоял рядом. На лице флотоводца, привыкшего мыслить категориями кораблей и эскадр, читалось одновременно восхищение и недоверие. План был безумным: построить флотилию канонерок из речных барж и царских пушек, вооружить их снарядами, пролежавшими на складах двадцать два года, и бросить эту самодельную армаду против укреплённого побережья. Безумным и при этом логичным. Потому что у Финляндии не было ни одного корабля, способного остановить восемь бронированных барж с девятидюймовыми пушками, идущих под прикрытием эсминцев и авиации.
— Иван Степанович, — сказал Сергей, — операция пока безымянная. Назовём позже. Сейчас задачи. Первое: переоборудование барж, шесть-восемь единиц, начать немедленно. Второе: установка орудий, Сомов обеспечит. Третье: подбор экипажей, артиллеристы, которые умеют стрелять из морских орудий. Четвёртое: проверка снарядов — пристрелка, баллистические таблицы, поправки на возраст. Мы не можем позволить себе промахи. Пятое: маскировка. Никто, ни один человек за пределами этого помещения, не должен знать, для чего мы это делаем. Официально: плановая модернизация вспомогательного флота. Понятно?
— Так точно.
— И шестое. — Сергей помедлил. — Десантные средства. Баржи с аппарелями, для высадки пехоты на причалы. Это отдельно от канонерок. Переоборудовать гражданские суда, поставить аппарели, отработать погрузку и выгрузку. Сколько людей вмещает одна баржа?
— Стандартная речная — двести-двести пятьдесят бойцов с лёгким вооружением.
— Мне нужно двадцать таких барж. К ноябрю.
Исаков не побледнел на этот раз. Он уже прошёл через шок и вышел с другой стороны, туда, где начинается работа.
— Сделаем, товарищ Сталин.
Они вышли из арсенала. Мартовский ветер ударил в лицо, солёный, холодный, балтийский. Чайки кричали над гаванью, волны плескались о гранитные стенки причалов. Кронштадт жил своей флотской жизнью: матросы на палубах, офицеры на мостиках, дым из корабельных труб.