— Можно.
Днём приехал Василий, на попутной машине из училища, в лётной куртке, непокрытый, с обветренным лицом и блеском в глазах, который бывает у людей, летающих на самолётах и знающих, что это лучшее, что есть на свете. Без малого восемнадцать, высокий, широкоплечий, с усами, отпущенными, чтобы выглядеть старше, делавшими его похожим не на отца, а на молодого грузинского князя с дореволюционной фотографии.
— С днём рождения, мелкая, — он обнял сестру, подхватил, крутанул. Светлана взвизгнула, потом засмеялась.
— Я не мелкая. Мне тринадцать.
— Тринадцать — это мелкая. Вот будет восемнадцать — поговорим.
Он достал из кармана куртки свёрток, маленький, в газетную бумагу. Светлана развернула: деревянный самолётик, вырезанный вручную из берёзового бруска, с пропеллером, который крутился от щелчка пальцем. Грубоватая работа, но узнаваемая: И-16, «ишачок», истребитель, на котором Василий учился летать.
— Сам сделал?
— Сам. На дежурстве. Скучно было.
Светлана прижала самолётик к груди — рядом с Жюлем Верном. Два подарка: книга от отца, самолёт от брата. Два мира: слова и скорость.
За обедом Василий рассказывал об училище, шумно, размашисто, как всё, что он делал. Первый самостоятельный полёт: «земля уходит, и ты один, и мотор ревёт, и ветер в лицо, и всё — всё! — под тобой». Инструктор Фёдоров, который кричит так, что слышно через рёв двигателя. Казарма, где койки стоят в ряд и храпят двадцать человек одновременно. Столовая, где каша как бетон, но после полётов ешь что угодно.
Сергей слушал, наблюдал. Василий был другим, когда рядом Светлана: мягче, легче, без напряжения, которое появлялось, когда он оставался с «отцом» наедине. Между ними, между Сергеем и Василием, стояла стена, тонкая, но прочная: стена недоверия, стена несовпадения. Василий помнил другого отца — жёсткого, холодного, требовательного. Новый «отец» был мягче, внимательнее, но это пугало больше, чем радовало: подросток не понимал перемены и инстинктивно ждал подвоха.
— Отец, — Василий повернулся к нему, и в его голосе мелькнула та нотка, которая появлялась, когда он хотел чего-то и боялся отказа, — я хочу после училища в строевую часть. Не в штаб, не в академию. В полк. Летать.
— Будешь летать, — сказал Сергей.
Василий посмотрел на него, быстро, испытующе, проверяя, не шутка ли.
— Обещаешь?
— Обещаю. Но доучись. Хорошо доучись. Не на тройки.
Василий кивнул, улыбнулся открыто, по-мальчишески, без обычной настороженности. Маленькая трещина в стене. Может быть, когда-нибудь стена рухнет. Может быть.
Вечером Василий уехал обратно в училище, в попутной машине, в лётной куртке, с вечным ветром в голове. Светлана помахала ему с крыльца и ушла к себе читать Жюля Верна.
После завтрака прогулка. Дачный лес, расчищенные тропинки, запах хвои и мороза. Светлана убежала вперёд, ловить сосульки с веток, проверять следы на снегу — заячьи, птичьи, лисьи. Охрана следовала на расстоянии, стараясь не мешать. Двое мужчин в серых пальто, невидимые, привычные, как мебель.
Они шли мимо старого дуба с дуплом (Светлана каждый раз проверяла, не поселилась ли там белка, и каждый раз разочаровывалась), мимо скамейки, заваленной снегом, на которой он сидел летними вечерами, когда не мог спать, мимо ели, под которой прошлым летом нашли ежа. Дачный лес, маленький, знакомый, обжитой. Территория, на которой он был не вождём, а человеком. Территория, за пределами которой ждали папки, шифровки и решения, определявшие миллионы жизней.
Иногда ему казалось, что он жил в этом теле всегда. И самым странным, самым неожиданным оказалось не управление страной, не подготовка к войне, не дипломатия с Гитлером и Чемберленом, а вот это. Отцовство. Чужие дети, ставшие своими. Светлана, которая прижималась к нему, засыпая в машине после театра. Василий, который злился и не понимал, почему отец вдруг стал другим. Он, Сергей Волков, тридцатисемилетний сержант без семьи, вдруг получивший семью, о какой не просил, и привязавшийся к ней так, как привязываются к людям, которые нужны не для чего-то, а просто потому, что они есть.
Тринадцать лет. Через три года шестнадцать. Через пять восемнадцать. Она не должна узнать, что такое война. Не увидит бомбёжек, не будет стоять в очередях за хлебом, не будет читать похоронки. Будет жить, учиться, влюбляться, спорить с учителем математики, ходить в конькобежную секцию. Нормальная жизнь нормальной девочки в стране, которая не горит.
Если всё пойдёт по плану.
Это «если» висело над каждым его днём, как дамоклов меч. Потому что план мог сорваться в любой точке: Кошкин мог не успеть с танком, Дегтярёв с автоматами, Исаков с канонерками, Молотов с пактом. Одна ошибка, одна задержка, одно непредвиденное обстоятельство, и всё рассыплется, и сорок первый год наступит раньше, и война будет такой же, как в его памяти: страшной, долгой, с двадцатью семью миллионами мёртвых.