Тишина. Клепальщица, та самая, молодая, сидела в углу и смотрела в пол. У неё был сын, Сергей видел фотографию на её рабочем месте.
— Я не требую невозможного, — продолжил он. — Я требую порядка. Чертежи напечатанные, не переписанные. Шаблоны на каждом рабочем месте. Допуски соблюдать, а не «на глаз». И если деталь бракованная, остановить конвейер. Да, конвейер. Пусть стоит час, пусть стоит день, но бракованная деталь не должна попасть в самолёт. Никогда. Ни разу.
— Товарищ Сталин, — директор вытер лоб платком, — план…
— План будет скорректирован. Лучше пятнадцать машин без брака, чем двадцать с браком. Пятнадцать летают. Двадцать бракованных стоят в ангарах или падают с неба.
Поликарпов, молчавший всё совещание, поднял голову. В его глазах, за усталостью, за нервозностью, за страхом конструктора, чьё детище уродуют на конвейере, мелькнуло что-то похожее на облегчение. Наконец кто-то сказал вслух то, что он твердил месяцами и что никто не хотел слышать: качество важнее количества.
— Николай Николаевич, — Сергей повернулся к нему, — пришлите на завод вашу бригаду, инженеров, которые знают машину. Пусть стоят рядом с рабочими, объясняют, показывают. Не контролируют, а учат. Мастер должен понимать, почему эта заклёпка стоит именно здесь, а не на два миллиметра левее. Когда человек понимает, он не ошибается. Когда не понимает, ошибается всегда.
— Сделаю, товарищ Сталин, — сказал Поликарпов, и его голос впервые за два часа звучал не затравленно, а твёрдо.
— И ещё, — Сергей повернулся к директору. — Шаблоны. Завтра на каждом рабочем месте. Чертежи напечатанные, не переснятые карандашом. Типография работает круглосуточно, пока не отпечатает полный комплект. Контроль качества перестраиваем: контролёр имеет право остановить конвейер. Без последствий для себя. За пропуск брака ответственность, за остановку конвейера из-за брака благодарность. Понятно?
— Понятно, товарищ Сталин.
— И Зине, клепальщице из третьего цеха, новый шаблон. Сегодня. Лично проверю.
Директор побагровел от стыда, не от страха. Шаблон за пятнадцать рублей, из-за которого мог упасть самолёт с живым человеком внутри. Бюрократия, которая убивала надёжнее врага.
Совещание закончилось. Люди расходились молча, задумчиво. Никто не был уволен. Никто не был арестован. Но каждый вышел из кабинета с новым пониманием того, что стоит за цифрами плана.
Перед отъездом Сергей прошёл по цеху ещё раз, уже без свиты, один, если не считать Власика, который маячил в десяти шагах. Остановился у рабочего места Зины. Она стояла у верстака и не работала, смотрела в пол, красная, с мокрыми глазами.
— Зина.
Она вздрогнула, подняла голову.
— Шаблон будет сегодня. Работайте спокойно. Вы хороший мастер. Просто дайте вам инструмент.
Она кивнула, не в силах говорить. На стене за её спиной фотография мальчика в матросском костюмчике, ради которого всё имело смысл.
На обратном пути, в машине, по дороге в аэропорт, Сергей смотрел в окно на Горький: дымящие трубы заводов, серые жилые кварталы, Волга ещё подо льдом, широкая, белая, с тёмными полыньями у мостов. Промышленный город, город-работяга, город, который ковал оружие медленно, с браком, с потом и руганью, но ковал. И от того, как он ковал, зависело, полетят эти машины или не полетят. Будут лётчики живы или нет.
Промышленность невидимый фронт. Фронт, на котором не стреляют, но на котором решается всё. Потому что армия без оружия не армия. А оружие без качества не оружие.
Самолёт на Москву, Дуглас ДС-3, советская лицензионная копия Ли-2, ждал на аэродроме. Два часа полёта. Сергей сел у иллюминатора, закрыл глаза. Под веками конвейер, станки, лица рабочих, красная линия плана на стене. И цифры. Семь из двадцати. Тридцать пять процентов. Для войны недостаточно. Для победы тем более.
Нужно больше. Лучше. Быстрее. И без брака.
Двигатели загудели. Самолёт побежал по полосе, оторвался от земли. Горький ушёл вниз: заводские трубы, Волга, крыши. Впереди Москва. И новый рабочий день, который начнётся через два часа.
Глава 18
Связь
3 мая 1939 года. Москва, Наркомат обороны
Здание на Фрунзенской набережной, громадное, серое, с колоннадой, которая придавала ему сходство с провинциальным театром, непомерно разросшимся, Сергей посещал нечасто. Не потому что избегал, а потому что предпочитал вызывать военных к себе, в Кремль, где стены давили на посетителей, а не на хозяина. Но сегодня приехал сам. Тухачевский попросил — не настоял, не потребовал, а именно попросил, что само по себе было событием. Маршал не просил. Маршал формулировал, предлагал, иногда спорил. Но не просил. Значит, важно.