Сергей слушал. Исаков говорил правду, ту самую правду, которую Сергей ценил выше бодрых рапортов. Всё, что сказал Исаков, было верно. И всё, что сказал Исаков, не меняло решения.
— Иван Степанович, вы знаете, что произойдёт, если мы пойдём через Карельский перешеек?
Исаков молчал. Он знал, не то, что знал Сергей, не историю, которой ещё не было, но знал как военный профессионал. Перешеек узкий, укреплённый, с линией бетонных ДОТов, с минными полями, с артиллерийскими позициями, пристрелянными до метра. Штурм перешейка кровавая мясорубка. Тысячи убитых за каждый километр. Месяцы топтания на месте. Мировой позор.
— Десант не авантюра. — Сергей говорил спокойно. — Это способ не убить двести тысяч человек на перешейке. Это способ обойти линию Маннергейма, а не пробивать её лбом. Да, риск. Да, неизвестные. Но цена ошибки при десанте — тысячи. Цена ошибки при лобовом штурме — сотни тысяч. Арифметика.
Исаков кивнул. Не соглашаясь, а принимая. Разница, которую Сергей давно научился отличать.
— Мне нужны учения. — Сергей наклонился вперёд. — Десантные учения. Полного масштаба. Погрузка, переход морем, высадка на необорудованный берег. Канонерки, стрельба по береговым целям. Всё вместе, одновременно, как в реальной операции. Когда?
— Август, — ответил Исаков без паузы. Видимо, думал об этом давно. — К августу будет достаточно барж и канонерок для учебной высадки. Место: остров Гогланд. Закрытый район. Условный противник: морская пехота Балтфлота.
— Утвердите с Шапошниковым. Генштаб должен знать — в рамках необходимого. Детали: только вы, Шапошников и я.
— Понял, товарищ Сталин.
⁂
На обратном пути, катер через залив, потом машина в Ленинград, потом поезд в Москву, Сергей смотрел в окно и думал о Дымове. О главном инженере верфи, который строил канонерки из речных барж и не задавал вопросов «зачем». Который сказал «красавица», глядя на пушку 1911 года на палубе грузовой баржи. Который знал все проблемы, отдачу, крен, защиту, сталь, и решал их не жалобами, а работой.
Страна была полна такими людьми. Инженерами, мастерами, рабочими, которые строили, чинили, изобретали не потому что приказали (хотя и приказали тоже), а потому что умели и хотели. Дымов, Кошкин, Дегтярёв, Бакаев — люди, на которых держалось всё. Не на Сталине, не на Тухачевском, не на Молотове, а на тех, кто стоял у станка, у чертёжной доски, у кульмана и делал.
А его задача, задача человека в кремлёвском кабинете, была простой: не мешать. И обеспечить. Сталь, порох, время, приоритет. Расчистить дорогу и не стоять на ней.
За окном поезда ночная Россия. Леса, поля, деревни с тусклыми огнями. Полустанки, мелькающие в темноте, как вспышки далёких фонарей. Мирная страна. Ещё мирная.
В Кронштадте восемь барж, которые становились канонерками. Двадцать барж, которые становились десантными средствами. Тысяча семьсот пятьдесят снарядов, которые ждали нового пороха. Люди, которые работали без выходных, без надбавок, без понимания зачем, потому что приказ есть приказ, и потому что они были теми, кто строит, а не теми, кто спрашивает.
К ноябрю, если хватит пороха, стали, времени, у Балтийского флота будет то, чего не было ни у одного флота мира: импровизированная, уродливая, невозможная по всем учебникам десантная флотилия. С царскими пушками. С советским порохом. С аппарелями, срисованными из американского журнала.
И с командой, которая верила, или хотя бы не отказывалась верить, что всё это имеет смысл.
Поезд шёл в Москву. Колёса стучали ровно, размеренно, как метроном, отсчитывающий дни. До ноября шесть месяцев.
Глава 20
Двойная игра
17 мая 1939 года. Москва, Кремль
Молотов положил на стол папку, тонкую, в бежевом картоне, с грифом «Совершенно секретно» и номером, написанным от руки фиолетовыми чернилами. Сел напротив Сергея, поправил пенсне, единственный жест, выдававший в нём волнение, и сказал:
— Они прислали делегацию.
— Кто?
— Англия и Франция. Совместная военная миссия для переговоров о взаимопомощи в случае агрессии в Европе.
Сергей откинулся в кресле. За окном майский вечер, длинные тени на кремлёвских стенах, запах сирени из Александровского сада. Москва жила весной, тёплой, щедрой, с белыми ночами, которые ещё не наступили, но уже чувствовались в том, как медленно темнело небо.