— Связь?
— Вот здесь хуже. Проводная: одна линия от Тамцаг-Булака до границы, ненадёжная: столбы деревянные, провод старый, монгольские пастухи срезают на нужды хозяйства. Радиосвязь есть, но станций мало, девять комплектов на весь район. Частоты открытые, японцы слушают. Шифровальных машин ни одной. Заказал в Москве, обещают к июлю.
— Июль поздно. Связь первое, что нужно исправить. Без связи Жуков будет слеп и глух. Радиостанции из резерва Московского округа, пятнадцать комплектов, самолётом, немедленно. Шифровальщиков из школы НКВД, лучших, отправить поездом завтра. Связь должна работать до начала боёв, не после.
Шапошников записал. Не возражал, знал, что Сергей прав. Связь на Хасане в прошлом году была катастрофой: полки не знали, где соседи, артиллерия стреляла по своим, авиация бомбила пустые позиции. Штабы теряли управление через час после начала боя и восстанавливали через сутки. Повторение недопустимо.
— Медицина?
— Полевой госпиталь в Тамцаг-Булаке. Хирургическая бригада одна. Медикаменты: минимальный запас.
— Одна хирургическая бригада на весь район? Борис Михайлович, если начнётся серьёзный бой, потери будут сотни. Одна бригада не справится.
— Дополнительные бригады можно перебросить из Читы. Три дня—
— Три дня раненый не проживёт. Ещё две бригады самолётом. Вместе с радиостанциями. В одном борту.
Шапошников записал. Привык: товарищ Сталин думал о вещах, о которых генералы не думали. Связь, медицина, снабжение: тыл, серая, незаметная работа, без которой фронт не фронт, а бойня.
— И последнее, — сказал Сергей. — Жуков.
Шапошников поднял глаза от блокнота. Его лицо, обычно непроницаемое, выразило что-то похожее на удивление.
— Жуков? Георгий Константинович?
— Он. Назначаю его заместителем командующего Первой армейской группой. С правом принятия оперативных решений на месте. Приказ сегодня.
Шапошников помолчал. Потом, осторожно, как ступают по тонкому льду:
— Товарищ Сталин, Жуков — комдив. Способный, энергичный, но… резкий. Конфликтный. С начальством не ладит, подчинённых давит. В Белорусском округе на него три рапорта от командиров дивизий: за грубость, за самоуправство, за нарушение субординации.
— Знаю.
— Тогда почему он?
Сергей подошёл к карте. Провёл пальцем по линии Халхин-Гола — тонкой синей нитке среди жёлтого степного пространства.
— Потому что там нужен человек, который принимает решения. Быстро, жёстко, не оглядываясь на Москву. Степь не штабной кабинет. Приказ из Москвы идёт двое суток, а бой длится два часа. Там нужен командир, который возьмёт ответственность на себя — и не отдаст. Жуков такой. Он груб, он давит, он не терпит возражений. Но он побеждает.
— Откуда вы знаете, что он побеждает? — спросил Шапошников. — Он не командовал в бою ничем крупнее полка.
Хороший вопрос. Честный. Откуда он знал? Из будущего, которое помнил обрывками: Жуков, маршал Победы, оборона Москвы, Сталинград, Курск, Берлин. Четыре Золотых Звезды, парад Победы на белом коне. Но сейчас май тридцать девятого, и Жуков никому не известный комдив с плохим характером и тремя рапортами за грубость.
— Интуиция, Борис Михайлович. И его послужной список. Посмотрите внимательно: каждое подразделение, которым он командовал, становилось лучшим в округе. Каждое. Он выжимает из людей максимум — иногда слишком жёстко, но максимум. А нам там нужен именно максимум.
Шапошников кивнул, неубеждённо, но дисциплинированно.
— Подготовьте документы, — сказал Сергей. — Жуков вылетает послезавтра. И ещё одно. Не предупреждайте командующего группой. Пусть Жуков появится… неожиданно. Так он лучше увидит реальное положение дел.
— Понял.
⁂
В тот же вечер шифровка в Читу, в штаб Забайкальского военного округа. «Комдиву Жукову Г. К. Немедленно прибыть Москву. Самолёт вылетает утром 27 мая. Подробности — при встрече».
Жуков получил шифровку в одиннадцать ночи — на учениях, в степи, в палатке, при свете керосиновой лампы. Адъютант, передавший бланк, потом рассказывал: комдив прочитал, перечитал, сложил бумагу вчетверо, убрал в нагрудный карман и сказал: «Учения продолжаются по плану. Я вернусь». Не спросил зачем, не выразил удивления. Просто принял к сведению и продолжил работу.
А пока шифровка летела из Москвы в Читу, в тысячах километров восточнее, в монгольской степи, на берегу мелкой, мутной, петляющей реки, японские сапёры вкапывали столбы для проволочного заграждения. На «спорном» участке, который Квантунская армия считала своим. Двадцать три пехотинца с винтовками Арисака стояли в охранении, глядя на запад, в сторону монгольских позиций. Ветер нёс пыль и запах полыни.