Приземлился с девятью пробоинами в фюзеляже, простреленным элероном и залитым кровью лицом. Техник насчитал четырнадцать попаданий, потом сбился. Скобарихин вылез из кабины, сел на крыло, и руки у него тряслись так, что не мог достать папиросу. Техник дал ему прикурить, поднося огонёк обеими руками, потому что у техника тоже тряслись.
В первый день потери были тяжёлыми: одиннадцать И-16 сбиты, пятеро лётчиков погибли, трое ранены, прыгали с парашютом над степью, и монгольские кавалеристы скакали к точкам приземления, чтобы подобрать раненых раньше японцев. Двое дошли. Третьего, лейтенанта Мухина, нашли мёртвым: парашют раскрылся нормально, приземление мягкое, степь ровная, но пуля, попавшая в живот ещё в воздухе, сделала своё дело. Он лежал на траве, аккуратно сложив парашют, видимо, по привычке, и умер от потери крови, не дождавшись помощи. Ему было двадцать четыре года.
Противник потерял девять машин. Счёт не в нашу пользу. Японские пилоты были опытнее: они воевали в Китае второй год, имели по сто, двести, триста часов боевого налёта. Советские строевые лётчики видели противника впервые, многие вообще впервые стреляли по живой цели. Ки-27 был легче И-16, манёвреннее на горизонталях, быстрее в наборе высоты. Но И-16 был крепче: пилотская кабина частично бронирована, пусть наспех, листами котельной стали, но всё же. Двигатель М-62 мощнее, и на пикировании «ишачок» разгонялся до скоростей, при которых японская машина разваливалась.
Но главное: «испанцы». Двенадцать человек, рассредоточенные по эскадрильям. Те самые, которых Сергей собрал в январе и отправил на восток, вместо того чтобы оставить инструкторами в училищах. Те, кто дрался с «мессершмиттами» над Мадридом и Гвадалахарой. Они знали то, чего не знали остальные: как воюет настоящий истребитель. Не по учебнику, не по наставлению, а по-настоящему, когда на хвосте сидит противник и жить осталось четыре секунды.
Капитан Грицевец, Герой Советского Союза, восемь побед в Испании, летел ведущим и учил. Не на земле, на земле учить бесполезно. В воздухе, в бою, голосом по рации, когда позволяла связь, а когда не позволяла, покачиванием крыльев, маневром, личным примером.
«Не крути на горизонтали, японец перевернёт. Бей сверху, на скорости, одной очередью, и уходи. Скорость — жизнь. Манёвр — смерть.» Простые слова. За каждым стоял мёртвый товарищ, допустивший ошибку. За «не крути на горизонтали» стоял старший лейтенант Кузнецов, попавший в ловушку «мессершмитта» над Теруэлем и сгоревший в кабине. За «бей сверху» стоял капитан Серов, сбивший четырнадцать немецких и итальянских машин именно так, на вертикали, на пикировании, одной очередью. Испанский опыт был написан кровью, и теперь эту кровь переливали другим.
К пятому июня соотношение потерь выровнялось. К десятому перевернулось. Советские лётчики научились. Не все, не сразу, но достаточно. Те, кто выжил первые три дня, стали другими людьми: злее, спокойнее, точнее. Те, кто не выжил, лежали в степи под деревянными крестами, и их имена записали в журнал потерь, и матерям послали извещения, и замену прислали из Читы, зелёных, необстрелянных, которых снова нужно было учить. Конвейер.
Испанский опыт, тот, за который заплатили кровью, работал. Здесь, за пять тысяч километров от Мадрида. Зёрна, посеянные в январе, дали всходы в июне.
⁂
На земле другое. Пехота дралась упорно, но медленно. Японцы вгрызались в степь, как клещи: рыли окопы, строили блиндажи, ставили мины, тянули проволоку. Метр за метром приходилось отвоёвывать, и за метр платили людьми.
Бои шли за безымянные высотки, за лощины, за участки берега, которые не были обозначены ни на одной карте мира, кроме штабных. Высота 721. Высота 733. Сопка Ремизова. Названия, придуманные на ходу, по фамилиям командиров, которые их брали или на них погибали. Капитан Ремизов, например, погиб четвёртого июня, поднимая роту в атаку на безымянный бугор, и с тех пор бугор стал сопкой Ремизова, и за эту сопку дрались ещё три дня, и ещё шестеро легли рядом с капитаном, и бугор не стоил ни одной из этих жизней, но таковы были приказы, и таковы были правила, и никто их не отменял.
Жуков ездил на передовую каждый день. На бронеавтомобиле, с одним адъютантом и радистом. Не сидел на КП, не руководил по телефону, а смотрел. Видел своими глазами: где стреляют, где не стреляют, где залегли, где отходят. И принимал решения на месте. Его бронеавтомобиль, запылённый БА-10 с помятым крылом и треснутым ветровым стеклом, стал приметой. Солдаты говорили: «комдив приехал», и подтягивались, застёгивали воротники, докуривали и прятали бычки. Не от страха. От чего-то другого, более сложного: от ощущения, что человек, который отвечает за всё, не прячется в тылу, а стоит рядом, и видит, и запоминает.