Пятого июня Жуков снял с должности командира полка. Не в штабе, не по телефону, а на передовой, перед строем, в двухстах метрах от японских позиций. Полковник Яковлев, опытный офицер, двадцать лет в армии, орден Красной Звезды за Хасан, допустил фланговый обход. Японский батальон обошёл левый фланг полка, просочился через лощину, которую Яковлев не прикрыл, и чуть не окружил стрелковый батальон. Батальон вырвался, но потерял двадцать три человека, из них восемь убитыми.
Лощина была на карте. Яковлев её видел. Выставил на ней наблюдательный пост, три человека с биноклем и рацией. Но рация сломалась утром, связист не доложил, запасной рации не было, и когда японцы полезли через лощину, наблюдатели послали связного бегом. Связной бежал восемьсот метров по открытой степи и добежал, и доложил, но к тому моменту японцы уже были в тылу батальона, и было поздно.
Жуков приехал на КП полка через час после боя. Выслушал доклад, молча осмотрел позиции, потом построил командный состав. Тридцать два офицера, от ротных до штаба полка, стояли в одну шеренгу, запылённые, усталые, некоторые с перевязанными руками и головами. Жуков прошёл вдоль строя, остановился перед Яковлевым.
— Вы стояли и ждали. Противник обходил вас с фланга, а вы стояли. Почему?
— Ждал приказа, товарищ комдив. Связь с дивизией…
— Связь. Связь оборвалась. И что? Фланг открыт, противник идёт, ваши люди гибнут, а вы стоите и ждёте, пока кто-то в штабе поднимет трубку и скажет вам, что делать?
Тишина. Строй: тридцать два человека, и за ними, дальше, в окопах, на позициях, ещё сотни, которые слышали каждое слово, потому что степь разносит звук далеко, особенно когда все молчат.
— Двадцать три человека, полковник. Восемь мёртвы. Из-за того, что вы, командир полка, кадровый офицер, не смогли принять решение без разрешения сверху. Решение, которое обязан принять каждый лейтенант: развернуть фланг, когда его обходят.
— Товарищ комдив, я…
— Вы отстранены. Примет Сидоренко. — Жуков кивнул на майора, стоявшего рядом. Невысокий, крепкий, тридцати лет, с глазами, которые не отводились. — Майор, полк ваш. Если противник обходит с фланга, не ждите приказа. Действуйте. Вопросы?
— Нет, товарищ комдив.
Яковлев стоял бледный, с трясущимися губами. Двадцать лет службы, орден, семья в Хабаровске, дочка шести лет, которая рисовала ему открытки на каждый праздник, и всё перечёркнуто одним решением, принятым за тридцать секунд. Несправедливо? Возможно. Яковлев был не худшим командиром. Он был средним. А в бою средний — это тот, кто теряет людей. Не по злому умыслу, не по трусости: по привычке ждать, спрашивать, оглядываться наверх. Привычке, вбитой двадцатью годами службы в армии, где инициатива наказуема, а послушание вознаграждается.
Жуков вышибал эту привычку. Грубо, больно, прилюдно. Другого способа не было, или он его не знал, или не хотел знать. Через два часа весь фронт узнал: комдив снимает за промедление. И промедлений стало меньше.
Яковлева отправили в тыл, в Читу, на должность в запасном полку. Не арестовали, не отдали под трибунал. Жуков был жесток, но не мстителен. Снял, заменил, пошёл дальше. Яковлев, наверное, ненавидел его до конца жизни. Восемь солдат, погибших в той лощине, были бы ему благодарны, если бы могли.
⁂
Снабжение оставалось главной бедой. Расстояние от ближайшей железнодорожной станции до фронта: шестьсот пятьдесят километров. Шестьсот пятьдесят километров степной грунтовки, по которой грузовики ползли со скоростью двадцать километров в час, увязая в песке, ломаясь на ухабах, перегреваясь в дневной жар. Рейс в один конец — тридцать два часа. Туда и обратно — трое суток. И каждый грузовик вёз три тонны: снаряды, еду, горючее, медикаменты. Чтобы обеспечить одну стрелковую дивизию на день боя, нужно было сто грузовиков. У Жукова их было двести. На три дивизии. Математика голода.
Грузовики ломались чаще, чем их чинили. ЗИС-5, рабочая лошадь Красной Армии, машина крепкая, надёжная на русских дорогах, в монгольской степи выходила из строя за тысячу километров. Рессоры лопались от камней. Радиаторы кипели от жары и пыли, забивавшей соты. Шины рвались о острый щебень, а запасных не было, и водители набивали камеры травой, и ехали на травяных колёсах, и колёса хватало на пятьдесят километров, потом трава истиралась, и грузовик вставал, и водитель набивал снова, и ехал, и снова вставал. Двести грузовиков на бумаге означали сто двадцать на ходу, и то в хороший день.