Василий сложнее. Восемнадцать, курсант авиашколы, высокий, резкий, с материнским упрямством и отцовской злостью. Василий помнил. Помнил холод и окрики, помнил, как отец отвернулся у гроба матери, помнил тяжёлую руку и тяжёлое молчание. Когда «отец» изменился, не сразу, постепенно, месяц за месяцем, — Василий не обрадовался. Насторожился. Ждал подвоха. Через три года ждать перестал, но и не сблизился. Приезжал на праздники, ел за одним столом, отвечал на вопросы. Не больше.
А Яков?
Сергей смотрел на проплывающие за окном дома и пытался вспомнить, когда видел Якова в последний раз. Год назад? Полтора? На каком-то приёме, кажется, или случайно, в коридоре наркомата. Высокий молодой человек в форме без знаков различия, с тёмными глазами матери-грузинки и отцовским тяжёлым подбородком. Они кивнули друг другу и разошлись. Не о чем было говорить.
Яков Иосифович Джугашвили. Тридцать два года. Сын от первого брака, от Като Сванидзе, умершей, когда мальчику было восемь месяцев. Выросший у родственников в Грузии, почти без отца. Пытался застрелиться в двадцать девятом, неудачно, и настоящий Сталин сказал: «Даже это толком сделать не смог». Женился, развёлся, женился снова. Работал инженером, потом поступил в Артиллерийскую академию. Старался быть незаметным, не пользоваться фамилией, не напоминать о себе.
В той истории, которую Сергей помнил обрывками, Яков попал в плен в сорок первом. Под Витебском, в первые недели войны, когда фронт рушился как карточный домик. Немцы предложили обмен: Яков Джугашвили на фельдмаршала Паулюса, взятого в Сталинграде. Сталин отказался. «Я солдата на маршала не меняю». Яков погиб в концлагере Заксенхаузен в сорок третьем. То ли застрелен при попытке к бегству, то ли сам бросился на проволоку под током.
Машина свернула на подъездную дорогу к даче. Гравий хрустел под колёсами. Сосны стояли вдоль обочины тёмной стеной, неподвижные в безветренном вечере.
Яков ждал.
⁂
Он стоял у крыльца, в командирской гимнастёрке без знаков различия, в фуражке, которую держал в руках. Увидел машину — вытянулся, надел фуражку. Лицо застыло в выражении, которое Сергей уже научился распознавать: готовность к удару. Так смотрят люди, привыкшие к отказам.
Сергей вышел из машины. Власик остался у ворот, понимал — не его дело.
Несколько шагов по дорожке, вымощенной красным кирпичом. Яков отдал честь, коротко, по уставу.
— Товарищ Сталин.
Не «отец». Товарищ Сталин. Сергей отметил это и ничего не сказал.
— Пойдём в дом.
Они вошли. В гостиной было прохладно, окна на северную сторону, солнце сюда не добиралось. На столе — графин с водой, два стакана, ваза с яблоками, которые никто не ел. Домработница Валентина Васильевна умела появляться вовремя и исчезать, когда нужно.
Сергей сел в кресло. Яков остался стоять.
— Садись.
Пауза. Яков сел на край стула, прямой, как на приёме у начальника. В каком-то смысле так и было.
Сергей смотрел на него и думал: чужой человек. Родной сын этого тела — и совершенно чужой. Тридцать два года, и они не провели вместе и десяти часов за всю жизнь. Не вина Якова. Вина того, кто был здесь до Сергея. Того, настоящего.
— Твой рапорт, — сказал Сергей. — Прочитал.
Яков не ответил. Ждал.
— Хочешь на Халхин-Гол.
— Да.
— Почему?
Молчание. Яков смотрел в сторону, на стену, на портрет Ленина, который висел здесь, когда Сергей въехал, и который он так и не снял. Потом — медленно, словно преодолевая сопротивление:
— Потому что я артиллерист. Два года в академии. Для этого.
— Для чего — для этого?
— Для войны.
Простые слова. Без пафоса, без «защиты Родины» и «священного долга». Просто: учился — хочу применить.
— Там опасно, — сказал Сергей.
Яков посмотрел на него впервые за весь разговор. В глазах мелькнуло что-то — не злость, скорее горькое удивление.
— Я знаю.
— И всё равно?
— И всё равно.
Сергей встал, подошёл к окну. За окном — сад, яблони в мелкой завязи, уже отцветшие. Тишина, нарушаемая только птицами. Дача, построенная для отдыха вождя, в которой вождь никогда не отдыхал.
Он думал о том, что знал из будущего. О плене, о Заксенхаузене, о проволоке под током. Об отце, который не обменял сына. О сыне, который умер, так и не узнав, любил ли его отец хоть когда-нибудь.