Колонна вытянулась вдоль дороги, если это можно было назвать дорогой. Две колеи в траве, кое-где укреплённые щебнем, кое-где ничем. Степь. От горизонта до горизонта ничего, кроме желтоватой травы, полыни и неба, огромного, выцветшего, давящего. Ни деревьев, ни домов, ни людей. Только столбики вдоль обочины, обозначающие километры. Каждый десятый — красный. Остальные белые. Или были белые, пока их не занесло пылью.
Пыль повсюду. Висела в воздухе, лезла в глаза, хрустела на зубах, набивалась в нос, в уши, за воротник, в каждую складку одежды. Грузовик впереди поднимал облако, и Фёдор ехал в этом облаке, как в тумане, угадывая дорогу по еле видным габаритным огням. Обвязал лицо тряпкой — не помогало. Через час тряпка стала серой и мокрой от пота, и дышать через неё было почти невозможно, но снять — ещё хуже.
Жара. В кабине градусов пятьдесят, если не больше. Стёкла раскалились, руль обжигал ладони, сиденье превратилось в сковородку. Фёдор открыл оба окна, но воздух снаружи был такой же горячий, как внутри, только с пылью. Вода во фляжке нагрелась до температуры чая и кончилась к полудню. До следующей заправочной точки сто километров, если там вообще есть вода.
И расстояние. Шестьсот пятьдесят километров. Фёдор пытался представить себе, что это значит. От Москвы до Ленинграда меньше. От Москвы до Киева примерно столько же. Но там дороги. Там асфальт, мосты, заправки каждые полсотни километров. Здесь — ничего. Степь, колея, солнце. И грузовик, который полз со скоростью двадцать километров в час, потому что быстрее нельзя: на каждой яме подбрасывало так, что ящики в кузове грохотали.
Тридцать два часа в один конец, сказал лейтенант на инструктаже. Если не будет поломок.
Фёдор не верил, что не будет поломок.
К вечеру колонна остановилась. Не у деревни, деревень здесь не было. Просто в степи, где колея раздваивалась: одна шла прямо, другая уходила влево, к чему-то похожему на колодец. Водители вылезали из кабин, разминали затёкшие ноги, закуривали. Говорили мало — устали.
Фёдор подошёл к колодцу. Журавль скрипел, ведро было ржавым и щербатым. Вода мутная, с привкусом железа и глины. Он пил долго, жадно, не замечая вкуса. Потом умылся, и грязная вода текла по лицу, смешиваясь с потом, капала на гимнастёрку.
— Первый раз? — спросил кто-то рядом.
Фёдор обернулся. Водитель из соседней машины, постарше, лет сорока пяти, с лицом, выдубленным солнцем и ветром. Звали его, кажется, Степаныч. Или Петрович. Фёдор не запомнил.
— Первый.
— Оно и видно. Тряпку выбрось, она уже ни черта не фильтрует. Возьми вот.
Степаныч протянул ему кусок марли, сложенный вчетверо.
— Мочишь, прикладываешь к лицу, дышишь. Часа на три хватает, потом снова мочишь.
— Спасибо.
— Не за что. Ты мне ещё не раз понадобишься, если колесо спустит.
Они сидели на земле, привалившись к колесу грузовика. Солнце садилось, огромное, красное, и степь становилась золотой, потом оранжевой, потом багровой. Красиво. Если бы не пыль, жара и четыреста километров впереди.
— Далеко ещё? — спросил Фёдор.
— Треть проехали. Завтра к вечеру будем.
— А война там… сильная?
Степаныч затянулся папиросой, выпустил дым.
— Не знаю. Я до фронта не доезжаю. Сгружаю в Тамцаг-Булаке и обратно. Что там дальше — не моё дело.
— А что возим?
— А ты не знаешь?
— Ящики.
— Вот и я — ящики. Меньше знаешь, крепче спишь.
Ночь упала быстро, как падает в степи: не сумерки, а сразу темнота. Звёзды высыпали такие яркие, каких Фёдор никогда не видел. В Москве небо всегда было мутным от фонарей и дыма. Здесь чёрное, бездонное, и звёзды в нём как россыпь битого стекла.
Костров не разводили. Лейтенант запретил: демаскировка. Ели всухомятку: хлеб, консервы, запивали водой из бочки, которую везли в одной из машин. Вода была тёплая и отдавала железом, но Фёдор выпил полкружки и лёг спать прямо под грузовиком, на расстеленной шинели. Земля была ещё тёплая от дневного солнца, и это было хорошо, потому что ночью в степи холодало.
Он заснул быстро, провалился в темноту без снов. Последняя мысль была: ещё четыреста километров. Ещё целый день такой дороги.
⁂
На третий день сломался грузовик Степаныча.
Фёдор ехал следом и видел, как ЗИС впереди вильнул, задымил и встал. Степаныч выскочил из кабины, откинул капот, и оттуда повалил пар.