Колонна остановилась. Лейтенант подбежал, заглянул под капот, выругался.
— Радиатор. Пробит. Откуда?
— Камень, — сказал Степаныч спокойно. — Из-под колеса выскочил.
— Запасной есть?
— Нет.
Лейтенант посмотрел на него, потом на степь вокруг, потом снова на грузовик.
— Чинись. Догонишь.
И пошёл к своей машине.
Степаныч не сказал ни слова. Просто стоял и смотрел, как колонна трогается с места, как грузовики один за другим проходят мимо, поднимая пыль. Фёдор притормозил рядом.
— Помочь?
— Чем? У тебя радиатор запасной?
— Нет.
— Ну и езжай.
Фёдор поехал. Смотрел в зеркало заднего вида, как фигура Степаныча становится всё меньше, потом исчезает в пыли. Грузовик с ящиками остался стоять посреди степи, один, под раскалённым небом.
Сто километров до ближайшего жилья. Вода на день, если экономить. Без радиатора машина не поедет. Без машины человек не дойдёт.
Фёдор ехал и думал о Степаныче. О куске марли, который тот дал ему позавчера. О том, что теперь Степаныч стоит в степи один, и никто не знает, выберется ли он.
Таковы были правила. Колонна не ждёт. Кто сломался — чинится сам. Кто не починился — остаётся.
К вечеру третьего дня у Фёдора лопнула рессора.
Он почувствовал это сразу: грузовик накренился, правый задний угол просел, и каждая кочка стала отдаваться ударом в позвоночник. Остановился, вылез, посмотрел. Рессора треснула пополам, листы разошлись.
Колонна уходила. Он видел, как последний грузовик скрывается за холмом, и пыль оседает на дорогу, и снова тишина.
Один.
Фёдор сел на подножку и закурил. Руки не дрожали, хотя должны были. Может, слишком устал.
Запасной рессоры не было. Инструмент был: ключи, молоток, проволока, домкрат. Но рессора не колесо, её не поменяешь за полчаса.
Он обошёл грузовик, осмотрел повреждение. Два листа из пяти целы. Если связать, если подложить что-нибудь… Не починка, скорее костыль. Но может, доедет. Может, хватит.
Работал до темноты. Снял треснувшие листы, обмотал оставшиеся проволокой, подложил под них доску из кузова — не запасную, а от ящика. Потом поднял угол домкратом и собрал всё обратно. Провозился четыре часа. Руки были ободраны, пальцы в мозолях, колени стёрты о камни. Но грузовик стоял ровно. Почти ровно.
Ночью не спал. Лежал под машиной, смотрел на звёзды и слушал тишину. Где-то далеко выла собака. Или волк. Фёдор не знал, есть ли здесь волки. Наверное, есть. Степь большая, в ней всё есть.
Утром поехал. Медленно, десять километров в час. На каждой яме — скрежет. Рессора держала. Пока держала.
К полудню догнал колонну. Она стояла у какой-то заправочной точки, бочки с бензином, цистерна с водой, палатка, над которой развевался красный флажок. Лейтенант увидел его и удивился.
— Живой?
— Живой.
— Как?
— Проволока.
Лейтенант посмотрел на рессору, на кривую обмотку, на доску. Хмыкнул.
— Доедешь?
— Доеду.
И доехал.
⁂
Тамцаг-Булак появился на пятый день, под вечер. Фёдор не сразу понял, что это он: просто палатки, пара грузовиков, люди в пыльной форме. Ни вывески, ни забора. Только дорога, которая кончалась здесь, и дальше ничего. Степь, горизонт, небо.
— Разгружаемся, — сказал лейтенант.
Фёдор подал машину к палатке, где уже стояли другие грузовики. Артиллеристы подошли, откинули борт, начали выгружать ящики. Молодые, загорелые, в выгоревших гимнастёрках.
— Шестидюймовые? — спросил один, глядя на маркировку.
— Не знаю.
— Они. Наконец-то. Третий день без снарядов сидим.
Фёдор смотрел, как его ящики перекладывают на телеги, как увозят куда-то вглубь лагеря. Шестьсот пятьдесят километров, пять дней, рессора на проволоке, и вот. Ящики станут снарядами. Снаряды полетят в японцев, которых он никогда не видел и, наверное, не увидит.
Его война была здесь. Не в окопах, не на передовой. За рулём, по степной колее, с грузом, от которого зависели незнакомые ему люди.
— Эй, водитель! — окликнул артиллерист. — Воды хочешь?
— Хочу.
Ему дали флягу — холодную, настоящую, из колодца. Он пил, и вода текла по подбородку, и он не вытирал.
— Обратно когда? — спросил артиллерист.
— Завтра.
— Счастливо. И возвращайся быстрее. Снаряды нужны.
Фёдор кивнул. Сел на подножку своего грузовика, привалился к колесу. Рессора скрипела, но держала. Завтра обратно. Шестьсот пятьдесят километров. Потом снова сюда. И снова. И снова.
Сколько рейсов до конца войны? Он не знал. Никто не знал.
Небо на западе наливалось медью. Степь темнела. Где-то на востоке, за холмами, глухо бухнуло: артиллерия. Война была рядом. Близко. Но не здесь.