Он убил сегодня… сколько? Десять? Двадцать? Пятьдесят? Не знал. Не хотел знать.
— Петров, — сказал он. — А ты привык?
— К чему?
— К этому. К тому, что убиваешь.
Петров долго молчал. Достал кисет, начал сворачивать самокрутку одной рукой, вторая была перевязана.
— Нет, — сказал он наконец. — Не привык. Просто перестал думать. Думать будешь потом, после войны. Если доживёшь.
Яков взял у него кисет, помог свернуть. Протянул. Петров затянулся, закашлялся.
— Спасибо, лейтенант.
— Яков.
— Что?
— Меня зовут Яков. Не лейтенант.
Петров посмотрел на него. В глазах мелькнуло что-то, не удивление, скорее признание. Принял.
— Ладно, Яков. Тогда я — Степан. Степан Петров.
Они сидели в окопе, два человека, которые только что убивали и чуть не были убиты. Солнце поднялось высоко, и в окопе стало жарко. Где-то далеко стрекотал пулемёт, не здесь, на другом участке. Бой продолжался где-то, для кого-то.
Яков закрыл глаза. Увидел Юлю на перроне, в светлом платье, дочку на руках. Обещал вернуться. Тогда казалось, что это просто слова. Сейчас понимал: всё было всерьёз.
Отец не знал, каково это. Никто в Москве не знал.
⁂
Вечером пришла смена. Двое солдат, молодые, испуганные. Яков показал им позицию, объяснил, где что. Они кивали, не слушая. Первый бой, понятно.
Они с Петровым пошли в тыл, к палаткам, где была санчасть и кухня. Петрова забрал фельдшер, зашивать щёку. Яков остался один.
Сел у палатки, привалился к столбу. Устал. Не мышцами, мышцы могли ещё работать. Устал где-то глубже.
Повар принёс котелок с кашей, кружку с чаем. Яков ел жадно, обжигаясь, — тело требовало своё, хотя голова была ещё там, на позиции, у бинокля.
Рядом сидели другие, пехотинцы, артиллеристы, связисты. Молчали. Все устали, все пережили этот день.
Кто-то достал гармошку, начал играть. Тихо, печально. Яков не знал песню, но мелодия была знакомая, что-то из детства, из Грузии, из той жизни, которая была до войны.
Он думал о письме, которое надо написать. Жене, Юле. Что писать? «Сегодня убил пятьдесят человек»? «Чуть не погиб, но ничего, жив»? «Скучаю по дочери»?
Нет. Напишет просто: жив, здоров, воюю. Этого достаточно. Остальное потом. После войны. Если доживёт.
Степан Петров вернулся от фельдшера, со свежей повязкой на щеке. Сел рядом.
— Как?
— Нормально. Зашили.
— Больно?
— Терпимо.
Они сидели молча, слушая гармошку. Солнце садилось, степь становилась красной, потом багровой. Где-то на востоке, у реки, глухо бухала артиллерия. Не здесь, на другом участке.
— Завтра опять? — спросил Яков.
— Наверное. Они упрямые.
— И мы.
— И мы.
Гармошка замолчала. Наступила ночь, и звёзды высыпали над степью, яркие, равнодушные. Где-то стреляли, где-то умирали, а небо висело над степью, как висело тысячу лет назад. Яков лёг на землю, подложив под голову вещмешок. Завтра снова бой.
Глава 29
Золото
15 июля 1939 года. Москва, Кремль
Пакет пришёл с утренней фельдъегерской почтой, в брезентовом конверте, прошитом суровой ниткой, с пятью сургучными печатями и грифом, которого Сергей раньше не видел: «Лично. Вскрытию посторонними не подлежит. При невозможности вручения — уничтожить». Почерк на адресной строке мелкий, аккуратный, знакомый: Малышев. Геолог, которого Сергей отправил в Среднюю Азию полгода назад, искать то, что, как надеялся Сергей и как подсказывали обрывки памяти из другой жизни, лежало в кварцевых жилах гор Тамдытау.
Поскрёбышев принёс пакет отдельно от остальной почты, положил на стол слева, на свободное место, не в общую стопку. Сергей отметил: секретарь не знал содержимого (конверт не вскрывался, печати целы), но по форме пакета, по грифу, по тому, что отправитель не нарком и не маршал, а некий Малышев из Узбекской ССР, — понял: это из той категории дел, о которых Поскрёбышев не спрашивает. Из папки в правом нижнем ящике. Из мира, куда даже идеальный секретарь не заглядывает.
Сергей подождал, пока Поскрёбышев выйдет. Закрыл дверь, не на ключ (ключ был бы странностью), но плотно, до щелчка. Сел за стол. Кабинет тихий, утренний, с полосой солнечного света на паркете и запахом нагретого дерева. Июль в Москве — долгие дни, белые ночи остались позади, но рассвет всё ещё приходил рано, и в семь утра солнце уже стояло над Кремлём, раскаляя крыши и прогревая стены, помнившие царей.
Он вскрыл пакет перочинным ножом, аккуратно, вдоль шва, не повредив печати. Привычка: печати потом пойдут в акт уничтожения. Внутри — три документа.