Он запер сейф. Ключ в карман кителя, к другим ключам, которые Сергей носил на стальном кольце и не доверял никому, даже Поскрёбышеву.
В кабинете было тихо. Солнце сдвинулось, полоса света на паркете ушла вправо, к книжному шкафу. На столе — стопка утренней почты, нетронутая: телеграммы из Монголии (Жуков готовил наступление), доклад Молотова о переговорах с немцами (нити натягивались, Риббентроп зондировал почву), сводка НКВД (обычная, без тревожных сигналов), отчёт Воронова о перезарядке второй партии снарядов для кронштадтских канонерок: четыреста шестидюймовых готовы, пристрелка успешна, рассеивание в пределах нормы.
Четыреста снарядов. Тысяча семьсот пятьдесят в плане. Порох поступал с Казани, медленнее, чем хотелось, но быстрее, чем боялся. Воронов гнал, Бакаев экспериментировал с централитом; первые лабораторные партии нитроглицеринового пороха с пониженной температурой горения уже прошли испытания. Не серийные, опытные. Но вектор правильный.
А теперь золото. Валюта, на которую можно купить то, чего не хватает: прецизионные станки для гильзовых линий, оптическое стекло для прицелов, каучук для колёс, медь для гильз. Всё, что Советский Союз пока не производил в достаточных количествах и покупал за рубежом, в Америке, в Германии, в Швеции, за зерно и нефть, которых самим не хватало.
Золото замыкало круг. Руда → металл → валюта → станки → порох → снаряды → канонерки → десант. Цепочка, в которой каждое звено вело к следующему, и малышевская жила в горах Тамдытау, при всей своей географической удалённости от Финского залива, была частью той же самой подготовки, что и верфь в Кронштадте.
Сергей впервые за этот день улыбнулся. Не широко, не открыто: Сталин не улыбался открыто, и Сергей давно перенял эту привычку. Едва заметно, уголками губ, так что заметить мог бы только очень внимательный наблюдатель. Но улыбка была настоящей. Потому что цифры на столе — 37,4 грамма на тонну, 50 тонн минимум, сотни миллионов долларов при полной разведке — были хорошей новостью. Первой безусловно хорошей новостью за долгое время.
Он открыл дверь кабинета. Поскрёбышев на месте, с блокнотом, с карандашом, с выражением вечной готовности.
— Александр Николаевич. Соедините меня с Кагановичем. И — найдите мне справку по горно-обогатительным комбинатам, построенным за последние пять лет. Какие, где, мощность, стоимость. К вечеру.
Поскрёбышев кивнул и потянулся к телефону. Он не спрашивал зачем. Он никогда не спрашивал зачем.
А за окном июльская Москва. Жаркая, пыльная, зелёная. Город, который не знал, что в пустыне за три тысячи километров, в горах, где плавится камень, пятеро людей нашли то, что может изменить — не войну, нет, война решится другим, но то, что будет после. Ту жизнь, ради которой всё это затевалось.
Золото. Тридцать семь и четыре десятых грамма на тонну.
Глава 30
Письма
25 июля — 18 августа 1939 года. Москва
Лето в Москве выдалось жарким, и Сергей работал с открытым окном, хотя Поскрёбышев каждый раз морщился: сквозняк, пыль с улицы, мухи. Но без окна в кабинете было нечем дышать, а кондиционеров в Кремле не водилось. Не изобрели ещё. Или изобрели, но не здесь.
Папки лежали на столе тремя стопками: левая — срочное, средняя — важное, правая — текущее. Система, которую Сергей выработал за три года, простая и работающая. Поскрёбышев сортировал, Сергей читал. Иногда по двенадцать часов в день, иногда по шестнадцать.
Сегодня в левой стопке было четыре папки. Две по Халхин-Голу. Одна из Берлина. Одна из Ленинграда, от Исакова.
Сергей начал с Халхин-Гола.
Жуков писал коротко, по-военному. «Противник активен, но инициатива наша. Авиация господствует. Потери умеренные. Снабжение налажено, благодарю за эшелоны. Готовлю операцию, срок — август. Подробности доложу лично или шифром».
Подробности Сергей знал и без доклада. Шапошников держал его в курсе: пятьсот танков, триста самолётов, пятьдесят тысяч человек. Всё это стягивалось к Халхин-Голу тихо, по ночам, под маскировочными сетями. Японская разведка ничего не видела. Или видела, но не понимала.
Двадцатого августа Жуков ударит. Через двадцать пять дней.
Вторая папка — списки. Потери, награды, представления. Сергей читал фамилии, незнакомые, чужие. Рядовой Иванов, сержант Петренко, лейтенант Ким. Убит, ранен, пропал без вести. Медаль «За отвагу», орден Красной Звезды. Люди, которых он никогда не видел и не увидит, — они умирали за тысячи километров от этого кабинета, пока он сидел у открытого окна и читал бумаги.