Чкалов посмотрел на него — быстро, остро, как смотрит ястреб, заметивший движение внизу.
— Полк?
— Полк.
Он не стал спрашивать «какой операции» и «где». Не стал ломаться и скромничать. Только кивнул — коротко, по-военному — и сказал:
— Потяну. Если дадите тех людей, которых я сам подготовлю.
— Других не будет.
Чкалов усмехнулся — впервые за весь разговор.
— Тогда — потяну.
Они прошлись по ангару. Чкалов показывал машину — не как конструктор, а как лётчик: не чертежи и расчёты, а ощущения. «Вот здесь, на пикировании, она начинает дрожать — элероны нужно подрегулировать». «Обзор назад — слепое пятно, зеркало не помогает, надо менять фонарь кабины». «Радиостанция — мертва на высоте выше четырёх тысяч, помехи забивают, рация старая». Каждое замечание — не жалоба, а рапорт: проблема, причина, решение.
Сергей слушал и запоминал. Элероны — Поликарпову. Фонарь — заводу. Рация — это к Шапошникову, к общей проблеме связи, которую они решали уже полтора года и решили едва наполовину.
— Что скажете о немцах? — спросил Сергей, остановившись у хвостового оперения.
Чкалов сразу стал серьёзен.
— Мессершмитт-109. Я изучал трофейный, который привезли из Испании. Хорошая машина — быстрая, устойчивая, с отличным прицелом. Но И-180 — быстрее. На вертикали — быстрее. На горизонтали — маневреннее. Один на один — наш лучше.
— Но?
— Но немцы не воюют один на один. Они воюют парами. Ведущий — ведомый. Связь по радио. Наведение с земли. У нас — каждый сам за себя. Лётчик в кабине — глухой и слепой, если потерял ведомого из виду. Машина может быть лучше, а воздушный бой — проиграем, потому что у них — система, а у нас — толпа.
Он сказал это жёстко, не смягчая. Сергей оценил. Люди, которые говорили ему правду, не подслащивая, были на вес золота. Особенно — в этом кабинете, в этой стране, в это время, когда привычка врать начальству была вбита в подкорку, как рефлекс.
— Тактику менять будете?
— Буду. Пары, радио, взаимодействие. Как немцы — только лучше. У меня есть ребята из Испании, которые видели это в бою. Они знают. Им только дай машины — и время.
Время. Всё упиралось во время. Машины, люди, тактика, связь — всё решалось временем, которого не было.
Сергей посмотрел на Чкалова — на его широкие плечи, на масляные пятна на руках, на упрямый подбородок — и подумал: этот не подведёт. Если доживёт. Лётчики-испытатели гибли часто — слишком часто, — и Чкалов, при всём его мастерстве, был не бессмертен. Но убирать его с лётной работы — значит убить в нём то, что делало его Чкаловым.
— Валерий Павлович, — сказал Сергей, — формируйте учебную группу. Двенадцать лучших лётчиков из строевых частей — отберёте сами. Двенадцать машин — я обеспечу. Аэродром — подберём, подальше от Москвы, без парадов. К маю — первый выпуск инструкторов. К осени — полк. Ваш полк.
Чкалов выпрямился. Не козырнул — он был в комбинезоне, без фуражки, — но что-то изменилось в его лице. Собранность. Цель.
— Есть, товарищ Сталин.
— И ещё. — Сергей помедлил. — На прототипах — больше не летаете. Ни на одном. Пока я лично не разрешу. Вы мне нужны живым.
Чкалов дёрнул подбородком — хотел возразить, но не стал. Может быть, вспомнил декабрь. Может быть — просто понял, что за этим стоит не прихоть, а расчёт. Кивнул.
— Понял.
На выходе из ангара Сергей обернулся. Чкалов уже стоял на стремянке у кабины, склонившись над приборной доской, и что-то объяснял молодому механику, тыча пальцем в циферблат. Голос — громкий, резкий, командирский. Руки — в масле. Комбинезон — расстёгнут.
Живой. Злой. Нужный.
Снег всё валил. ЗИС ждал у ворот, печка мурлыкала. Власик открыл дверь, молча, не спрашивая. На заднем сиденье лежала папка — очередная, серая, с грифом. Сергей не стал открывать. Откинулся на спинку, закрыл глаза. За стеклом — белая Москва, аэродром, ангары, и где-то там, в третьем справа, лётчик, которого он вытащил из-под колёс судьбы, уже строил в голове свой полк.
До войны — два с лишним года. Если повезёт — хватит.
Глава 4
Испания уходит
28 января 1939 года. Москва, Кремль
Папка лежала на столе с утра — тонкая, серая, с машинописной надписью «Сводка по Испанскому направлению. Январь 1939 г. Секретно». Сергей трижды откладывал её, брался за другие дела, возвращался. Не хотел открывать. Знал, что внутри — и всё равно оттягивал момент, как оттягивают плохие новости, которые от промедления не становятся лучше.