— Готовы. Давайте координаты.
Яков дал. Снаряды легли точно. Пулемёт замолчал. Пехота поднялась, побежала. Но тот, первый, остался лежать в траве.
И так — час за часом. Заявки сыпались одна за другой. Пулемёт здесь, миномёт там, батарея в овраге, пехота в окопе. Яков наводил, батарея била. Наводил, била. Наводил, била.
Голос охрип к полудню. Петров принёс воды — Яков пил, не отрываясь от бинокля. Рука с рацией онемела, но он не замечал.
⁂
К вечеру танки ушли далеко вперёд, за пределы видимости. Пехота заняла японские окопы — те, что уцелели. Яков видел, как наши солдаты спрыгивают в траншеи, как вытаскивают оттуда тела, как ставят пулемёты на новых позициях.
Яков прошёл через первую линию, когда всё кончилось. Окопы неглубокие, аккуратные, обложенные камнем. На дне — гильзы, обрывки бинтов, раздавленная фляга. У поворота траншеи, на земляной полке — жестянка из-под чая с иероглифами на крышке. Внутри фотография: женщина, двое детей, сад. Яков поставил жестянку обратно.
Бой затихал. Не кончился — просто ушёл дальше, на восток, туда, куда откатывались японцы.
Рация молчала. Впервые за двенадцать часов — молчала.
Яков сел на дно окопа, привалился к стенке. Закрыл глаза. В ушах звенело, и он не сразу понял, что звенит не в ушах, а снаружи — где-то далеко, за холмами, ещё стреляли.
— Поели бы, — сказал Петров.
— Не хочу.
— Надо.
Он был прав. Яков не ел с утра, и теперь, когда напряжение отпустило, тело напомнило о себе — слабость, головокружение, тошнота. Он открыл консервы, начал есть. Руки подрагивали — мелко, почти незаметно, только по ложке видно. Адреналин уходил, и тело расплачивалось.
— Далеко ушли? — спросил он.
— Километров пять за день. Может, семь.
— Они отступают?
— Бегут. — Петров сворачивал самокрутку, пальцы привычно мяли бумагу. — Говорят, окружили их. Котёл.
Котёл. Яков слышал это слово на занятиях в академии. Окружение противника, отсечение путей отхода. На карте — красивые стрелки, сходящиеся в кольцо. На земле — тысячи людей в ловушке.
— Что с ними будет?
— С кем?
— С японцами. В котле.
Петров помолчал. Сплюнул табачную крошку с губы.
— Что будет. Сдадутся или подохнут. Они не любят сдаваться.
Яков молчал. Думал о людях в котле — чужих, врагах, которых он весь день убивал снарядами. Люди, у которых были семьи, дома, имена. Люди, которые через несколько дней будут мертвы.
Он не жалел их. Не мог жалеть — они стреляли в наших, убивали наших. Но и радости не было. Только усталость, пустая, гулкая, как выгоревший дом.
— Пойду посплю, — сказал он.
— Иди. Разбужу, если что.
Яков лёг на шинель, накрыл лицо пилоткой. Сон не шёл. Перед глазами — разрывы, танки, цепи пехоты. Цифры, которые он говорил в рацию: квадрат такой-то, ближе десять, левее пять. Цифры, которые превращались в смерть.
Он уснул под далёкий грохот артиллерии — кто-то ещё стрелял, кто-то ещё умирал. До конца было далеко.
⁂
На следующий день — снова вперёд. НП перенесли на три километра восточнее, к реке. Японцы откатывались, огрызались, но не могли остановить.
Яков видел трофеи: брошенные орудия, ящики с боеприпасами, грузовики без колёс. Видел пленных, серые фигуры, сидящие на земле под охраной, с пустыми глазами. Их было много, сотни. И ещё больше было тех, кто не сдался.
На привале Яков прошёл мимо группы пленных. Сидели тесно, плечом к плечу, человек тридцать. Конвоир-красноармеец курил рядом, не обращая внимания. Один японский офицер — без фуражки, с грязной повязкой на голове — поднял глаза, встретился с Яковом взглядом. Не ненависть, не страх. Что-то другое, чему Яков не мог подобрать слова. Может, удивление, что жив. Рядом санитар перевязывал солдату руку, японец морщился, молчал, смотрел в сторону. Санитар работал спокойно, привычно, как будто не враг перед ним, а свой. Бинт, йод, бинт.
На разбитой позиции нашли японскую рацию — маленькую, полевую, в деревянном ящике. Она ещё работала: шипела, потрескивала, и сквозь помехи пробивался голос, быстрый, отрывистый, — кто-то вызывал часть, которой уже не было. Петров послушал, покрутил головой и выключил.
— Зовёт кого-то, — сказал он. — Не дозовётся.
Двадцать второго августа они вышли к Халхин-Голу. Река мелкая, мутная, с пологими берегами. На том берегу ещё стреляли, но уже слабо, без прежней злости.
Рация ожила:
— «Сокол-три», противник отходит за реку. Преследовать не будем. Закрепляйтесь на позициях.