Закрепляйтесь. Значит, конец. Не войны, но этого наступления. Дошли до реки, дальше не их дело.
Яков опустил бинокль. Смотрел на тот берег, на холмы за рекой, на дым, поднимающийся из-за горизонта. Где-то там, в котле, добивали окружённых. Он слышал стрельбу — далёкую, глухую. Не его участок. Не его снаряды.
Петров подошёл, встал рядом.
— Всё, — сказал он.
— Всё?
— Для нас — всё. Дальше — зачистка. Нас отведут.
Бинокль повис на шее. Руки повисли вдоль тела, и он вдруг почувствовал, какие они тяжёлые. Ноги тоже. Всё тело разом вспомнило, что два дня почти не спало.
Он воевал два месяца. Был ранен, не тяжело. Выжил. Побывал там, где цифры в рацию превращаются в чёрные столбы разрывов и чужие смерти.
Странно: он ждал, что это что-то изменит внутри. Что после войны он станет другим. Но руки были те же, голос тот же, и лицо в мутном зеркале заднего борта грузовика — то же самое. Загар, скулы острее, шрам на плече. Больше ничего.
Двадцать третьего августа пришёл приказ об отводе. Их часть отправляли в тыл, на переформирование. Яков сдал позицию сменщикам, собрал вещмешок, попрощался с Петровым.
— Бывай, Яков.
— Бывай, Степан.
Они пожали руки — крепко, по-мужски. Два месяца в одном окопе. Такое не забывается.
Петров уже отвернулся, но остановился, сказал через плечо:
— Ты нормальный мужик, Яков. Кто бы там ни был твой отец.
И ушёл, не оглядываясь. Яков смотрел ему в спину, пока не стало пусто.
Грузовик вёз их на запад, прочь от фронта. Яков сидел в кузове, смотрел на степь. Та же степь, что два месяца назад, когда он ехал сюда. Жёлтая, плоская, бесконечная. Только теперь — воронки вдоль дороги, сгоревшие машины, столбы с оборванными проводами.
Война прошла здесь. Оставила следы. Уйдёт — следы зарастут. Степь всё забудет.
А он?
Он не забудет. Никогда.
Грузовик трясло на ухабах, и Яков закрыл глаза. Думал об отце. О разговоре на даче, сто лет назад, в другой жизни.
Отец сказал тогда: «Это должен быть твой риск». Был прав. Риск оказался настоящим, и то, что осталось после, — тоже.
Он не знал, что скажет отцу, когда вернётся. Не знал, будет ли вообще что-то говорить. Может, слова и не нужны. Может, достаточно того, что он вернулся. Живой и другой.
Грузовик ехал на запад. Солнце садилось за спиной, степь темнела, где-то далеко, у реки Халхин-Гол, ещё стреляли — но уже не по нему.
Для него война кончилась.
Яков уснул под стук колёс, и ему снилась Москва — далёкая, невозможная, мирная.
Глава 32
Совещание
21 августа 1939 года. Москва, Кремль
Они собрались в малом кабинете, том, что за приёмной, без окон, с картой на стене и длинным столом, за которым обычно сидели шестеро. Сегодня четверо. Сергей. Шапошников. Исаков. Молотов.
Поскрёбышев закрыл дверь снаружи. Охрана осталась в коридоре. Стенографистки не было: Сергей велел не вызывать.
Шапошников сидел прямо, как всегда, в отглаженном кителе, с папкой перед собой. Борис Михайлович выглядел усталым: серое лицо, тени под глазами. Халхин-Гол выматывал Генштаб не меньше, чем войска в степи. Рядом Исаков, прилетевший из Ленинграда утренним рейсом, в тёмном флотском кителе, с запахом табака и балтийской сырости. Молотов напротив, в сером костюме, с блокнотом, в который ещё ничего не записал.
Сергей подошёл к карте. Финский залив от Кронштадта до Ханко, южный берег Финляндии, россыпь островов.
— Послезавтра, двадцать третьего, прилетает Риббентроп. Пакт будет подписан. Финляндия в нашей сфере. Борис Михайлович, что на востоке?
Шапошников достал из папки лист с утренней сводкой.
— Жуков перешёл в наступление вчера, двадцатого, в четыре сорок пять по местному. Три группы: северная, южная и центральная. Южная группа продвинулась дальше всех, центральная сковывает японцев на высотах у Номон-Хан-Бурд-Обо. Сопротивление сильное, но танковые бригады на флангах идут хорошо, пехота отстаёт. Связь с Жуковым устойчивая, он докладывает каждые четыре часа.
— Потери?
— За первые сутки около тысячи. Жуков предупреждал, что будут тяжёлыми. Японцы дерутся до последнего, в плен не сдаются. Но окружение формируется. Если фланговые группы замкнут кольцо в ближайшие три-четыре дня, двадцать третья пехотная дивизия Комацубары окажется в мешке.
— Замкнут, — сказал Сергей негромко, ни к кому не обращаясь. Он знал, чем кончится Халхин-Гол: полным разгромом. Через месяц Токио попросит перемирия. Японцы развернутся на юг, к нефти, и забудут о Монголии. Одной угрозой меньше.
— Это важно для нашего разговора, — продолжил он. — Пока Жуков держит японцев за горло, мы можем не оглядываться на восток. Там скоро будет тихо. Окно открыто сейчас. Япония связана, Германия смотрит на Польшу, Англия с Францией гарантируют полякам и молятся, чтобы не пришлось воевать. Лучшего момента не будет.