— Англия? Франция?
— Им будет не до нас. Если Гитлер нападёт на Польшу, а он нападёт, Лондон объявит войну Германии. Париж тоже. Финляндия отойдёт на второй план.
Молотов снял пенсне, протёр стёкла платком. Привычка, означавшая, что он считает. Надел обратно.
— Лига Наций? Если затянется нас объявят агрессором. Англичане сочувствуют финнам.
— Поэтому и нужны две недели, а не три месяца.
Молчание. Шапошников смотрел на карту, Исаков в записную книжку.
Шапошников заговорил первым.
— Риск огромный, товарищ Сталин. Десант недоукомплектован, учения провели один раз, координация не отработана. Если финны обнаружат флотилию на переходе и успеют подтянуть резервы к Ловийсе.
— Ночью. — Исаков сказал это негромко, но все повернулись к нему. — Выход из Кронштадта в двадцать ноль-ноль. Переход сто пятьдесят километров, десять часов ходу. Подход к берегу в шесть утра. Финские посты наблюдения засекут нас в лучшем случае за два часа до высадки. Мобилизовать за два часа нечего. Ближайший гарнизон в Котке, тридцать километров, пехотный батальон.
— Один батальон, — повторил Сергей. — Против двух тысяч восьмисот, при поддержке шестнадцати орудий. Борис Михайлович, посчитайте.
Шапошников не стал считать. Не нужно было.
— Когда? — спросил он.
— Двадцать пятого вечером выход. Двадцать шестого утром высадка. — Сергей обвёл взглядом всех троих. — Иван Степанович, четыре дня. Успеете?
Исаков закрыл записную книжку. Убрал в карман.
— Успею.
— Борис Михайлович, приказ на сковывающее наступление на перешейке: утро двадцать шестого. Артподготовка, танки вперёд, видимость прорыва.
— Будет исполнено.
— Вячеслав Михайлович, ультиматум Хельсинки. Двадцать четвёртого, после подписания пакта. Сорок восемь часов. Условия жёсткие. Такие, чтобы отказали.
Молотов кивнул.
Сергей сел за стол. Положил ладони на зелёное сукно.
— Ни одна живая душа за пределами этой комнаты. Шапошников работает с командующим Ленинградским округом напрямую, без промежуточных штабов. Исаков со своими людьми в Кронштадте. Связь только шифром, только через Поскрёбышева. Вопросы?
Они разошлись в полночь. Исаков уехал на аэродром, ночным бортом обратно в Ленинград, и оттуда катером в Кронштадт, к своим баржам. Шапошников ушёл в Генштаб, через двор, по тёмной кремлёвской брусчатке. Молотов к себе, на третий этаж, составлять текст ультиматума.
Сергей остался один. Карта на стене, пустые стулья, запах табака Исакова.
Четыре дня. Через четыре дня шестнадцать старых пушек откроют огонь по финскому берегу, и четырнадцать барж пойдут к Ловийсе…
* В реальной истории советская разведка располагала агентом в германском посольстве в Варшаве — Рудольфом фон Шелиа (кодовое имя «Ариец»), первым секретарём посольства, работавшим на Москву с 1937 года. Именно он сообщил Кремлю, что Гитлер серьёзно рассматривает вторжение в Польшу с марта 1939 года и отдал приказ о подготовке в мае. Точная дата нападения (1 сентября) определилась лишь после 25 августа, когда Гитлер перенёс первоначально запланированное на 26 августа вторжение.
Глава 33
Рукопожатие
23 августа 1939 года. Москва
Самолёт пошёл на снижение без четверти двенадцать, и Риббентроп отложил папку, которую листал последний час, не читая.
Москва с высоты выглядела неожиданно большой. Он не знал, чего ожидал: может быть, провинциальной неустроенности, которую описывали люди, бывавшие здесь в двадцатых. Но под крылом расстилался настоящий город с широкими проспектами, куполами, заводскими трубами на горизонте и рекой, изгибающейся среди кварталов. Двадцать лет советской власти оставили след, который с воздуха выглядел вполне современно.
Хенке склонился из соседнего кресла с напоминанием о порядке встречи. Риббентроп сказал, что знает, и Хенке откинулся обратно. Весь порядок был расписан и согласован ещё неделю назад в телеграммах: трап, Молотов, кортеж, Кремль, переговоры с обедом в перерыве, потом подписание и банкет с фотографами. От Риббентропа требовалось только приехать и ничего не испортить. Это он умел.
Шасси коснулось полосы. В иллюминаторе показался аэродром, серый и августовский, с рядом чёрных автомобилей у края лётного поля. Аэровокзал был украшен флагами: красные с серпом и молотом чередовались с красными же, но со свастикой. Риббентроп смотрел на них с мимолётным удовлетворением. Флаги выглядели непривычно здесь, на московском аэродроме, слишком новыми для места, где ещё недавно Германия была врагом, которого изображали на карикатурах, а не гостем, которого встречают с почестями. Что-то в этой свежести говорило о спешке и о том, что разворот произошёл буквально на днях. Риббентроп оценил это как симптом: Москва всё ещё привыкает к тому, что подписывает сегодня.