Они не сразу заметили, как дверь отворилась, как на пороге оказался Андрюша с камерой в кофре. Ему не хватило сообразительности тихо удалиться, затворив за собой дверь, он растерялся, неловким движением поправил кофр, ручка которого зацепилась за вешалку и уронила её.
- Извините, - произнёс Андрюша, глядя на повернувшегося Панаса Дмитрича и выглядывающую из-под него Анастасию. – Я не хотел. Я не думал…
И он отвернулся. В висках Андрюши стучало, как гидравлическим молотом, забивающим сваи. Картина мира вдруг перевернулась в его глазах, и хоть он был человеком искусства, киноработником, которого трудно удивить, такой сюжетный ход вообразить себе не мог. Настя и председатель колхоза?
Нужно было как-то выходить из ситуации, что-то сказать, держать себя в руках, но руки дрожали и явно не удержали бы его, они даже дверь не могли открыть – ручка не слушалась, и Андрюша застрял в этой неловкой полупозиции, боясь повернуться к застигнутым врасплох, неспособный покинуть помещение. Он вдруг почувствовал себя воробьём в силках, маленьким, беззащитным, абсолютно беспомощным, имеющим всего один шанс на спасение. Андрюша вложил все силы в рывок, распахнул дверь и выскочил в дождь.
- Они хотят разлучить нас, любимый, - сказала Тамара, и Котёночкин сразу ей поверил. Её лицо вдруг стало таким серьёзным и даже деловым. – Нельзя отпускать его. Не дай ему уйти, прошу!
И Тома провела ладонями по его щекам. Это было словно благословение. Панас Дмитрич поднялся с дивана, накинул дождевик на голое тело и почувствовал, как Тамара вложила в его руку армейский ремень с бляхой.
Он вернулся через минуту, не один. На его плечах болтался бесчувственный Андрюша. Панас Дмитрич опустил молодого кинооператора на кровать, на лбу у того красовалось огромное рассечение, как трещина в переспелом арбузе, и вокруг несколько ссадин и шишка в форме армейских якоря и звезды.
Тома проворно шмыгнула к шкафу, вытащила простыни и связала Андрюше руки и ноги. Панас Дмитрич стоял и смотрел. Он скинул дождевик и теперь был опять голым, только грязные по колено ноги – было не до сапог, когда устремился в погоню - создавали иллюзию, будто он нарядился в черные гольфы.
Закончив с Корвалёликом, Тамара помогла Панасу Дмитричу обмыть и вытереть ноги, делала это старательно и заботливо.
- Скоро мы будем вместе, милый. Нужно совсем немного постараться.
Котёночкин смотрел на лежащего Андрюшу. Какая-то часть в нём говорила, что так не должно быть, это досадная ошибка, перед ним живой человек, которого нельзя удерживать в неволе, больше того, он ведь чуть не убил этого мальчишку.
Перед глазами Панаса Дмитрича стояло испуганное лицо Андрюши, совершенно не ожидавшего, что председатель колхоза, коммунист с двадцатилетним стажем, пример для всех и каждого, вдруг размахнется ремнём и зарядит бляхой ему прямо промеж глаз. Котёночкин видел, как рассеклась кожа на лбу оператора, как кровь, смешиваясь со струями дождя, мгновенно раскрасила его лицо красным, как взгляд Андрюши затуманился, и он повалился на бок. И теперь он, грязный, связанный, лежит на кровати, и с ним Тамара обращается вовсе не так ласково и нежно.
- Я думаю, это неправильно, - произнёс он.
Тома удивлённо посмотрела на него. На один короткий миг он увидел в её глазах нечто, заставившее его содрогнуться - его жена не могла так смотреть – холодную, расчетливую ненависть, ярость и злобу.
- Ты прав, - сказала она.
Затем взяла из шкафа носок и засунула Андрюше в рот.
- Вот так правильно, - добавила она, довольная результатом.
Начинало темнеть, если такое определение было уместно при переходе от дня к вечеру в условиях разгулявшейся стихии. Тома подала Панасу Дмитричу брюки. Она смотрела на него снизу вверх, из-под ресниц, вкрадчиво, но решительно и твёрдо.
- Тебе нужно будет сделать кое-что для меня. Для нас…
Глава 5
Марьяна чувствовала себя на все сто. Разумеется, лет, из которых добрый десяток она не пила и не ела. Сон и явь сплелись достаточно крепко, чтоб она не сразу поняла, что уже бодрствует. Она лежала лицом вниз, вдыхая десятилетия пыли из половиц, робот-пылесос, оставшийся без док-станции. В горле пересохло, в носу пересохло, в глазах, кажется, тоже не осталось влаги даже на каплю слёз для Светки, чья голова всё так же пялилась на неё в полуметре и одновременно из другого мира.
- Пить… - попросила Марьяна. Она понятия не имела, есть ли старик в комнате или давно ушёл, сил не было подняться, повернуть голову, даже думать было мучительно тяжело. Кажется, ей не стоило приходить в себя. Смерть казалась вполне подходящим выходом, в какой-то мере даже желанным.