Панас Дмитрич Котёночкин был сомневающимся человеком, он много думал, каждую мысль гонял в голове до изнеможения, пытаясь обглодать, как куриную ножку, до косточки самой сути, непреложной истины. И лицо его было добродушным, таким мягковатым что ли, хоть и не пухлым. И взгляд умиротворяющий, и манеры успокаивающие. Но это был повседневный Панас Дмитрич, а когда приходила пора действовать, Котёночкин преображался – это был ну вылитый Пётр Первый, с цепким строгим взглядом, размашистой походкой, порывистыми движениями и непоколебимыми принципами. Попасть под руку такому Котёночкину удовольствия не доставляло никому.
И каждый, кто видел председателя впервые, был уверен, что и облапошить его можно, и договориться на выгодных условиях, да и выпить он явно не дурак, в общем, нормальный мужик, простой, как оглобля. Зачастую они жестоко ошибались.
Панас Дмитрич стоял перед большой дубовой двустворчатой дверью нового дворца культуры, красивого, внушительного, контрастирующего со всей остальной архитектурой станицы. Стоял, омываемый ливнем, но не обращающий на разгул стихии никакого внимания. Он был твёрдо убежден в том, что собирался сделать, ему не нужны были объяснения и оправдания, чужды сомнения и терзания, у него была ясная цель и убедительные способы её достижения. Панас Дмитрич представлял сейчас из себя не что иное, как камень, пущенный из пращи, летящий вперёд, при всём желании не могущий повернуть или отклониться от траектории. Он повернул ключ в замке и потянул створку на себя.
Дверь неожиданно громко и надсадно заскрипела, слышимая даже в этом какофоническом гуле падающей воды. Панас Дмитрич поморщился. Новая дверь на новых петлях в совершенно новом здании не могла и не должна была так скрипеть. Вчерашний Панас Дмитрич обязательно бы вызвал нерадивого прораба, срубившего со свей шайкой огромные деньжищи на этом подряде, и на пальцах объяснил бы ему, что с таким же точно скрипом он загонит внутрь этого самого прораба самый большой из имеемых в колхозе бур, причём сделает это через совсем не предназначенное для таких мероприятий отверстие.
Но для сегодняшнего Панаса Дмитрича это было всего лишь досадной мелочью, фоном, незначительным событием на горизонте событий.
Котёночкин вошёл внутрь, вошёл громко, не таясь, но даже таким образом он не разбудил сторожа, деда Силантия, когда-то раньше, в далёкой прошлой жизни Отца Силантия, лишенного сана за пьянство и разгулы. Сейчас лицо его было вполне умиротворённым и даже счастливым. Лицо храпело через рот и нос.
Котёночкин прошёл мимо, поднялся по лестнице и направился по коридору прямо до одного из окон. Повозившись со шпингалетом, открыл его, впустив дождь внутрь. Капли забарабанили по подоконнику, особо пронырливые добрались до паркета. Совсем скоро здесь будет лужа. Котёночкин, не обращая внимания на этот досадный факт, сбросил вниз один конец верёвки, которую принёс с собой, а второй привязал к батарее, как если бы собирался совершить небольшой спуск, маленький альпинистский подвиг. Потом развернулся и пошёл обратно. Проследовал мимо сладко спящего Силантия, вышел на улицу и направился за угол. За передвижениями председателя не наблюдала ни одна живая душа, ибо и в ясную погоду за полночь уважающие себя колхозники видят десятый сон, а то и вовсе спят без снов и без задних ног, а в такое ненастье, даже просто увидеть его можно было, только находясь рядом.
Но Котёночкину, казалось, было плевать, видит его кто-то или нет. Он не прятался, он сосредоточенно делал своё дело, как умел, как привык.
В торце здания, прямо под открытым окном, из которого одиноко болталась верёвка, на земле стоял ящик, заботливо обёрнутый в брезент, по всей видимости защищающий содержимое от воды, которая была повсюду, которая приближалась к дому культуры – река в этом месте вышла из берегов уже весьма значительно. Газон превратился в кашу, Котёночкин шел по нему, с трудом поднимая сапог при каждом шаге – земля весьма неохотно, угрожающе чавкая, отдавала своё по праву.
Панас Дмитрич присел у ящика, взял верёвку и принялся обвязывать его крест-накрест, как упаковывают посылку на почте или подарок нарядной лентой. Ящик был тяжелым и громоздким. Уверенности в том, что он сможет поднять его наверх без посторонней помощи у Котёночкина не было, но жизнь слишком часто ставила его в затруднительные ситуации, которые всё ж не были безвыходными. Закрепив как следует конец, Котёночкин попробовал поднять ящик – тяжеленный, килограмм шестьдесят-семьдесят, наверное.