- А вас бы по мордасам отходить, немного, но тщательно, вы бы излучали спокойствие и оптимизм? – чересчур резко спросил Подкова.
- Меня не за что, - смиренно ответил Горбуша, стараясь не развивать тему собственного возможного мордобоя.
В это время на столе Маврина зазвонил телефон.
- Да, - взял трубку секретарь. – Да, у меня. Дать ему трубку? Ага, ясно, хорошо.
Маврин посмотрел на Подкову.
- Вам звонили из Ростова, с киностудии. Но почему-то постеснялись соединять в моем кабинете, дело какое-то деликатное. У нас налево в самом конце коридора коммутатор, там что-то вроде переговорной с аппаратом. Вас ждут.
Подкова в недоумении посмотрел на Маврина, после на Горбушу, затем вспомнил.
- Ах, да, я же позавчера с попутной машиной отправлял плёнку на проявку, первую часть кинохроники. Неужели попортили в пути? Что ж, прошу меня извинить…
И Подкова вышел из кабинета.
Горбуша с необычайной шустростью оказался рядом с Мавриным и заговорил быстро, но очень тихо, словно боясь, чтоб сведения не стали достоянием хоть чьих-нибудь ушей, кроме второго секретаря райкома.
- В общем, там в хирургии Краснодарский следователь лежал, он, кстати, тоже пропал. Причём этот оператор как узнал, что следователь в больнице, сразу рванул к нему. Швыдько хотел остановить, да куда там – проворный хмырь. О чём они говорили, неизвестно, ибо следователь не возражал и попросил оставить их наедине. Но вот о чём оператор говорил самому Швыдько, так это о том, что лицо ему разбил председатель «Знамени Кубани» товарищ Котёночкин…
- Не может быть! – прервал его Маврин.
- Так и я думаю, не может быть, все знают Панаса Дмитриевича, как образованного и интеллигентного человека, примерного и добросовестного колхозника, нетерпимого ко всякой несправедливости председателя артели…
- Ладно, ясно, это я понял, - в очередной раз перебил его Маврин. – Но за что, не говорил?
- В том и дело, что ни за что, - ещё понизил голос Горбуша. – Нёс какую-то околесицу, и что самое ужасное, рассказывал, что Панас Дмитриевич и ассистентка убитого профессора, Настенька Осадчая, я ж её вот такой мелюзгой пятнадцатилетней помню…
Далее Горбуша наклонился к самому уху Маврина, и дошёптывал информацию, практически впившись в него губами. При этом Василий Васильевич вполне отчётливо запунцовел, что говорило о весьма пикантных подробностях, которые он доверительно сообщал второму секретарю.
- Не может быть! – в очередной раз повторился Маврин, отстраняясь от согнувшегося Горбуши. Затем встал, быстро подошёл к окну, зачем-то одёрнул портьеру, по-видимому, чтоб хоть чем-нибудь занять руки, потом вернулся к столу, налил стакан воды и опорожнил его залпом.
- Вот и я говорю, не может ваш протеже такое сделать…
- Что, простите? – переспросил его Маврин.
- Я говорю, про-те-же, - по слогам произнес Горбуша, значительно заложив руки за спину и скорбно поглядывая куда-то за плечо Маврину. – Вы ведь за него ходатайствовали, назначили в колхоз…
- Ну, знаете, Василий Васильевич, - оборвал его Маврин, - я никого никуда не назначал. Его выбрали сами колхозники, я только предложил кандидатуру. Это во-первых. А во-вторых, не верьте всяким слухам, мало ли что эта творческая личность там себе нафантазировала. А если и был состав преступления, так это пускай милиция разбирается, кто виноват, и что делать! В милицию, я надеюсь, сообщили?
- Разумеется, - кивнул Горбуша. Сейчас он был таким маленьким человеком, крохотным и готовым провалиться сквозь землю, ибо ситуация была конфликтной, а конфликты он не любил, особенно такие, в которых являлся одной из сторон. – Швыдько обязан был немедленно поставить в известность правоохранительные органы, и сделал это незамедлительно. Колобков в курсе. Только вот ни киношника, ни следователя, нигде нет. Вы простите, Семён Семенович, - добавил Горбуша, - если я вдруг сказал что-то не то, потому что со мной иногда бывает, когда из лучших побуждений я действую худшим из способов, но это не от мелочности или злости, а исключительно от некоторой застенчивости и робости, присущей мне в чуть большей степени, чем среднестатистическому человеку.
Ситуацию спас вернувшийся Подкова.
- Он с ума сошел! – шумно выдохнул режиссер.
Горбуша и Маврин переглянулись, каждый из них будто показал взглядом другому – я же говорил!
- Не поверите, - продолжил Подкова, - действительно, на студии проявляли плёнки, и по итогу возникли некоторые, кхм… вопросы к операторской работе.
- Заинтриговали, Семён Ильич, - произнес Маврин.
- Ну попадись ты мне, Корвалёлик, - Подкова подошел к окну, пытаясь разглядеть хоть что-то в пелене дождя. – Нет, ну я понимаю, что настоящие гении должны быть немного не от мира сего, иначе, не увидишь всю его красоту и парадоксальность. Я и сам в какой-то мере иногда позволяю себе оторваться от реальности, но Андрей, ё-моё… Прямо захотелось тебя послушать, юное дарование!