Она посеяла между ними ненависть и вражду, она забрала всех, кого он любил, но пришёл час платить по счетам. Он всё исправит. Это единственный путь.
Но ему было очень плохо. Настолько, что лечь прямо здесь, на ступенях, свернуться калачиком и уснуть, забыться, провалиться в темноту под бесконечными холодными струями, казалось вполне разумным и даже желанным. Однако неведомая сила гнала его вперёд, заставляя механически переставлять ноги.
Преодолев восемь ступеней крыльца, он справился с правой створкой входных дверей и оказался в холле, между гардеробом и буфетом. Это было грандиозно, вычурно, монументально и завораживающе тревожно. Интерьер попробовал давить на него, напоминая, что он неподобающе одет, очевидно неряшлив и совершенно неподходяще себя чувствует, как челябинский прозаик на вечере кубанских поэтов.
Гардеробщица Евдокия Алексевна гоняла чаи со специально выписанной из соседней станицы Новотитаровской буфетчицей, имени которой Иван не знал. Увидев его, обе замерли. Тщедушная гардеробщица спряталась в вещах, а буфетчица бочком двинулась к телефону. Пусть.
В зале было явно оживлённо, раздавались крики и гам, будто проводилось не торжественное собрание, а спортивно-массовые мероприятия или весёлые старты. Из всего многообразия «быстрее-выше-сильнее» Никаноров мог быть только сильнее, и в последнее время разве что духом. Но тревожное ощущение опасности и предвестие большой беды висело в воздухе и было, кажется, различимым даже для глаз.
Там творилось что-то ужасное, и Иван понимал, что.
- Вызывай пожарных! – повернулся он к буфетчице, дрожащими руками державшей телефонную трубку. Его сине-лиловое лицо сказало ей достаточно, чтоб не ослушаться. Иван ковылял ко входу в актовый зал, принял правее, в широкий светлый коридор с большими окнами по всей правой стене и фотоэтюдами из сельскохозяйственной жизни в рамах – по левой. На втором от входа в верхнем ряду он, Иван, вместе с Курбаном запечатлены ремонтирующими Сталинец. Слаженная команда, усердные и сосредоточенные, через пару недель набившие друг другу морду. Идиллия на фото никогда не повторится, Иван отметил это хладнокровно, с удивительным спокойствием и отрешённостью. Ничего этого больше не повтороится.
У загромождённого перевёрнутым пианино входа Генка прямо на его глазах обрушил огнетушитель на голову какого-то мужика. Тот затих.
Быстрее идти Иван не мог, и спасти несчастного – тоже. Подволакивая ногу и борясь с диким головокружением, он обозначил себя. Было слишком далеко, чтоб в таком темпе он мог подкрасться незаметным и нанести хотя бы один сокрушительный удар.
Генка услышал его на полпути. Обернулся, разгорячённый, с лихорадочным блеском в глазах. Больше не друг. Чудовище.
- Стой, где стоишь! – приказал ему Генка.
Иван бросился вперёд. Теперь он отчётливо слышал, как за баррикадированной дверью кричали люди. Среди них могла быть Лида. Ярость застила глаза. Нужно спешить. Этот сукин сын за всё ответит.
- Убью тебя, слышишь? – крикнул Генка. – Убью! Остановись!
- Я сам тебя убью! – процедил Иван.
Генка бросил в него огнетушителем. Всё равно для ближнего боя он был так себе орудием. Иван сделал единственно доступное – попытался отмахнуться топором, но от удара не удержал его. Теперь он безоружен. Они в равных условиях.
Размашистый удар Генки Иван прочитал легко, и наклонился в попытке уйти под руку. Но в его состоянии задумать и сделать – колоссальная разница. Разбитое тело не поспевало за реакцией мозга. Прямой, в который он вложил все силы, достиг солнечного сплетения Генки. Тот хрюкнул и согнулся, не такой уж он неуязвимый. Апперкот в челюсть, прекрасный по задумке, прошёл совсем рядом и рассёк увы только воздух. Ивану пришлось приложить усилие, чтоб удержать равновесие, однако Генка, наугад бросившись ему в ноги, завалил Ивана навзничь. Многострадальная голова взорвалась болью, встретившись с паркетом.
Никаноров оказался на полу лицом к лицу с другой жертвой Генки. Это был местный следак Колобков, который совсем недавно допрашивал Ивана по делу профессора Вайцеховского. Если ему и требовалось какое-то подтверждение того, что Генка сошёл с ума, и эта драка идёт насмерть, то лицо Колобкова было именно таким подтверждением. Кровь обильно заливала висок и ниже по скуле подбородок и шею, глаза закатились и трудно было сказать, жив ли Колобков.
Одной рукой он мог только отбиваться. Вторая болталась плетью, очагом нескончаемой боли. Генка, подминая его под себя, шарил руками, пытаясь выдавить глаза. На таком опухшем лице найти их было непростой задачей. Иван хладнокровно сжал челюсти на двух длинных пальцах грязной кисти. Генка взвыл. Видит бог, он не испытывает ненависти, но откусит эти чёртовы пальцы, если потребуется. Генка дёрнул рукой в надежде освободиться, но не тут-то было. Ему придётся выбить Ивану все зубы, которые тот сжимал всё сильнее. Солёная кровь наполнила рот, металлический привкус сырого мяса и твёрдая кость фаланги, отделявшие его верхние резцы от нижних. В боях насмерть нет никаких правил. Генка размахнулся второй рукой и ударил Ивана по лицу, но замах получился совсем никудышным и кулак ударил в лоб. Могло быть намного хуже.