За дверями кричали люди, и это были крики ужаса. Иван наносил какие-то уж совсем слабые удары Генке по рёбрам, понимая их бесполезность. Силы таяли с каждой секундой, дышал шумно, кроме своего дыхания не слыша практически ничего. Обидно и глупо умереть вот так, от руки того, кого ты считал другом, но смерть – ничто, гораздо горше не достичь цели, остановиться в крохотном шаге от.
Генка с размаху, как фанатичный богомолец, сложился и ударил его головой в лицо. Его пальцам тоже досталось, но ущерб Ивану был нанесён несравнимо больший. И без того опухшее лицо обожгло огнём, сломанная кость явно сместилась внутрь, и он просто равнодушно отметил, что до сих пор не отключился.
Сейчас бы не помешал топор, который валяется в нескольких шагах. Любое оружие было бы спасением… Мыль появилась внезапно. Колобков – следак, в текущих обстоятельствах он наверняка таскает с собой табельное. Здоровой рукой Иван попытался обшарить подкладу и внутренности пиджака лежащего рядом стража правопорядка, и рука быстро наткнулась на кобуру.
Не разжимая зубов, он попытался ударить Генку коленом в спину, не рассчитывая нанести большого вреда, но надеясь выиграть драгоценные секунды. Кажется, тот разозлился по-настоящему и даже смирился с возможной потерей пальцев, потому что принялся давить рукой на челюсть Ивана, а силой природа его явно не обидела. Нижняя челюсть хрустнула, оставалось только терпеть, сколько хватит сил. Оставалось ли хоть что-то не сломанным в его теле, Иван не знал.
- А ведь я говорил, - хрипел Генка, - я просил тебя…
Отвечать ему Иван уже не мог. Если переживёт этот день, заговорит он очень нескоро. Рука нащупала ПМ в предусмотрительно расстёгнутой кобуре – значит, Колобков что-то подозревал и был готов дать отпор. Почти…
Ещё бы с предохранителя снял, но это была уже непозволительная роскошь и сказочное везение, а в сказки Иван, как добропорядочный советский гражданин, перестал верить в младшем школьном возрасте, а верил только словам Вождя, пока тот не скончался. Иван попробовал помотать головой, превозмогая боль. Вместо лица врага было только мутное пятно, он давно защищался наощупь. В этот бесконечно длинный день он, кажется, только и делал, что превозмогал. Попытался ещё раз коленом ударить Генку по спине, но из этого опять ничего не вышло. Зато у него появилась возможность снять пистолет с предохранителя. Липкий от крови большой палец скользил по флажку. Он пытался снова и снова, пока наконец ему это не удалось.
И только сейчас он понял всю бесполезность затеи – одной рукой ему никогда не передёрнуть затвор. Судьба, и так не благоволившая ему, иронично усмехнулась. Пистолет в руке, из которого нельзя выстрелить. Генка давил второй рукой, глазному яблоку, кажется, пришёл конец.
Но кто сказал, что из пистолета нужно стрелять, что он бесполезен сам по себе? И Иван с размаха впечатал оружием в висок Генки.
Тот обмяк, навалившись всей своей тяжестью на Ивана.
Последним, что Иван увидел, были закатившиеся глаза физиономии бывшего друга.
А потом наступила темнота.
***
Гера сидел в третьем ряду на месте тридцать два. Соседнее, тридцать третье, должен был занимать его отец, Лихоимов-старший, но утром он только отмахнулся – я к колхозу отношения не имею, нечего мне там, безногому калеке, делать. Тогда Гера очень обиделся на отца за это – как, нечего? Неужели он стыдится своей инвалидности?
Но сейчас, когда начался этот ужас, Гера, хоть и был напуган, вместе с тем был очень рад тому, что уступил отцу. Сам-то он, допустим выберется, а вот батю в такой давке точно бы не вынес. На сцене творился бардак и вакханалия, шишки из правительства бочком протискивались в сторону выхода, но выход в этот раз был для всех един, и он оказался закрытым. Люди кричали, люди плакали, люди пытались глотнуть хотя бы немного свежего воздуха, но паника редко позволяет мыслить трезво. Однако Гера, хоть и был человеком весьма и весьма молодым, но при этом хладнокровным, к тому же в период обучения в Краснодаре стал членом ДОСААФ.